— Не будь ты мне столь полезен, я бы тебе уже челюсть сломал, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Остри и подтрунивай надо мной сколько влезет, но предупреждаю: еще хоть слово с подтекстом в адрес Танаки — и разговор наш окончен. Понял?

Жан осекся и, обернувшись, окинул меня долгим, изучающим взглядом.

— Погоди… ты сейчас всерьез? — он искренне изумился. — Друг мой, да я тебя не узнаю! Неужто втрескался, как гимназист? Неужели эта холодная змея тебя в самое сердце цапнула и впрыснула свой яд любви?

— Испытываешь мое терпение? — я демонстративно отвернулся, скрестив руки на груди, и уставился в окно на проплывающие мимо кварталы.

— Поехали, — он небрежно отмахнулся, вернувшись к привычному тону. — Ибо этого пациента уже не спасти. Хотя… вы с ней друг друга стоите. Я тут по своим каналам ее формуляр поднял — прелюбопытная дама твоего сердца. Мицуко Танака, тридцать восемь лет. В замужестве не состояла, детей нет, в подозрительных связях не уличена, в коллективе держится особняком. Старший делопроизводитель секретариата Токийского арсенала. Уровень допуска — второй, выше лишь у сановных небожителей калибра барона Арисаки.

Он сделал паузу, многозначительно подняв палец.

— А теперь, Гриневич, смотри фокус: все ее досье — это искусно состряпанная фальшивка. Документы подделаны безукоризненно. Пятнадцать лет назад она просто возникла из ниоткуда в дочерней конторе арсенала. Начала с простого переписчика, но своим рвением и собачьей преданностью делу за короткий срок вскарабкалась на верхушку секретариата, где и застыла мертвой хваткой. Четыре года как вкопанная на одной должности. Подруг в отделе — зеро. Остальные делопроизводительницы — девицы лет на десять моложе, сплошь чьи-то жены да протеже, а эта — сама по себе. Ее тень невозможно поймать: либо она затворница, либо агент высшего порядка.

Жан нахмурился, глядя на проносящиеся мимо вывески.

— Идеальное алиби, безупречная легенда. Мы пока вчера собирали по ней справки, чуть с ума не сошли. Не бывает на свете столь безукоризненных людей. Либо Кемпейтай прошляпили у себя под носом матерую разведчицу, либо она — их лучший агент. Так что заруби себе на носу, Гриневич: это не просто рандеву. Это явка. Поэтому и приготовления столь пышные. Ты идешь не с секретаршей беседы вести да на огни города любоваться. Ты идешь вскрывать агента, и нам необходимо уяснить, кто держит за ниточки эту куклу. В идеале — перевербовать, ибо кадр это воистину бесценный.

— Погоди, — я уцепился за деталь, показавшуюся мне подозрительной. — Если она лишь старший делопроизводитель, а не глава управления, откуда у нее второй допуск? По шкале, принятой в Арсенале, которую я еще у Итиро усвоил, это уровень высшего руководства. У меня-то, при всем моем доступе к чертежам и закрытым мастерским, официально был лишь третий.

— Работает в секретном ведомстве давно, на отличном счету, да и тянет на себе воз работы за весь отдел, — Жан небрежно пожал плечами. — Я же говорю: там кроме нее — сплошь чьи-то фаворитки, жены да протеже, коим лишь бы ленту в волосы вплести. А от Танаки все шарахаются, как от прокаженной. То, что ты с ней заговорил, — по местным меркам уже подвиг. Обычно к ней подходят молча, кладут бумаги на стол для сверки, либо вообще передают всё через курьеров. Демон в юбке, не иначе.

Разубеждать приятеля я не стал, да и не желал. По мне, госпожа Танаки — женщина весьма обходительная и милая. Да, быть может, холодновата и черства, так то оттого, что в этой змеиной яре ей, поди, и доброго слова никто не скажет. Никто не потрудится заметить ее тонкие черты лица, безупречную пудру или со вкусом подобранные серьги. А ведь любая дама расцветает, когда ее красоту примечают и ценят.

Жан, небось, и глаз-то на нее не поднимал, а уже окрестил «змеей», чертов лягушатник! Подмывало врезать ему по физиономии, да сдерживался: не пристало являться к даме на рандеву с разбитыми кулаками.

После ателье наш путь лежал в ресторан. Я не вникал в премудрости меню — Жан с видом знатока диктовал администратору свои указания, требуя бесконечных замен и правок. По итогу с меня стребовали без малого четыре десятка иен. Сумма показалась мне грабительской, но спорить не стал: названия блюд в устах француза звучали как магические заклинания, смысл которых был мне недоступен.

Пока мы согласовывали меню да проверяли арендованную яхту, минул полдень. Жан настаивал, чтобы я поел плотно, дабы не выглядеть на рандеву «голодной свиньей». Я лишь подчинился: завтрак был пропущен, и я действительно был голоден, как зверь после долгого похода.

Затем последовала утомительная процедура подготовки в гостинице. Я намылся, начисто выбрился, позволил местному цирюльнику подровнять мои лохмы. Когда я облачился в черный сюртук, француз потащил меня в парфюмерную лавку. Почти час он перенюхивал склянки, воротя нос от излишне резких эссенций, чтобы в конце концов окропить меня чем-то терпким, с отчетливыми нотами обжаренного кофе и горького шоколада.

— Ну, настоящий жених! — хохотал он, когда мы подъезжали к Токийскому арсеналу. На часах было начало шестого.

— Отстань, Жан. Я вымотался с этими сборами больше, чем за неделю в окопах, — проворчал я, одергивая манжеты. — Боюсь представить, сколько ты времени на это щегольство тратишь каждый божий день.

— Нисколько! — с напускной важностью парировал француз. — Я рожден таким, я — произведение искусства, мой друг.

— Ага, — усмехнулся я, — работы Ван Гога. После очередной порции абсента.

Жан окинул меня взглядом, в котором сквозило такое глубокое презрение, словно он обнаружил на своем изящном сапоге нечто крайне неприятное. До самого конца пути мы перебрасывались колкостями, скрывая за этой пикировкой нарастающее напряжение.

У ворот арсенала Жан выскочил из автомобиля, в последний раз потребовал от меня «держать марку» и, пожелав удачи, скрылся в переулке, оставив меня с водителем. Я выбрался из машины и замер у контрольно-пропускного пункта. Сердце, до того бившееся ровно, вдруг сделало тяжелый кувырок.

Вскоре из глубины проходной раздался мерный, уверенный цокот каблучков по камню. Из ворот вышла она.

Я не в силах был отвести взор от этой женщины. В её облике не было крикливой роскоши, но каждая деталь казалась мне откровением. Вместо привычного нам европейского дамского убора на ней было изысканное платье глубокого синего колера, пошитое с безупречным вкусом. Высокий воротник-стойка был расшит тончайшей золотой нитью, и в узор этого традиционного восточного орнамента были искусно вплетены крошечные, едва уловимые шестеренки и спирали. Даже застежки на груди представляли собой тончайшее плетение из латунной проволоки, увенчанное миниатюрными винтиками — диковинное сочетание портняжного искусства и механики.

Длинные, плотно облегающие рукава завершались манжетами, украшенными тем же механическим шитьем. Лиф платья, приталенный с величайшим мастерством, мягко обрисовывал стан, безмолвно свидетельствуя, что госпожа Танаки — отнюдь не хрупкая барышня, но статная женщина с благородными, полными формами. От бедер юбка плавно ниспадала в пол, образуя тяжелые, благородные складки бархата, которые в лучах угасающего солнца тонули в глубоких тенях, то вспыхивали густым синим огнем. При каждом шаге из-под подола выглядывали изящные черные туфельки на устойчивом каблуке.

Волосы её были уложены в элегантную, низко посаженную прическу, открывавшую изящный изгиб шеи, а несколько кокетливых прядей обрамляли лицо, придавая облику особую мягкость. Макияж — столь естественный и едва приметный, что казался даром самой природы: лишь тонкая линия подводки подчеркивала разрез её темных глаз, а коралловый оттенок помады придавал губам свежесть.

Украшения были подобраны с той же поразительной прозорливостью. В ушках поблескивали крохотные серьги-пусеты, исполненные в виде миниатюрных часовых шестеренок. На тонкой шейке покоилась изящная цепочка с кулоном — крошечным механическим сердцем, где вместо драгоценных камней мерцали рубиновые палеты часового механизма. На запястье позвякивал браслет из мельчайших латунных деталей и пружинок. Пальцы же её были свободны от колец — ни одного лишнего штриха. В руках она держала лишь небольшую дамскую сумочку, украшенную металлической накладкой в виде стилизованного пера.