— Могу ли я надеяться на скорую встречу? — негромко произнес я, задерживая её ладонь в своей чуть дольше, чем того требовали правила приличия.

Танаки нахмурилась и тревожно огляделась. Улица была погружена в густую ночную мглу; редкие фонари лишь подчеркивали мертвенную пустоту вокруг. Мы стояли в желтоватом, дрожащем круге света, падающем от входа в здание.

Убедившись, что поблизости нет случайных свидетелей, она тяжело вздохнула. Подняв руки к голове, она точным, отточенным движением извлекла шпильку из своей прически. Короткая пауза — и холодный металл лег на мою ладонь.

— Кажется, она совсем перестала держать волосы… — произнесла она подчеркнуто холодно, почти бесстрастно. — Быть может, вам она пригодится как инструмент. Или как талисман.

Последовал короткий, безупречно вежливый поклон, и она, не оглядываясь, поспешила скрыться за тяжелой дверью.

Я остался стоять в ночной тишине, глядя на изящную дамскую шпильку. В моих пальцах, привыкших к грубой стали винтовок и противошагоходных труб, эта крохотная вещица казалась чем-то до нелепости хрупким, но в то же время — бесконечно важным. Я сжал её в кулаке, чувствуя, как холод металла постепенно согревается теплом моей кожи. Это был не просто подарок. Это был сигнал. Вызов, принятый ею.

Игра только начиналась.

Минуло несколько дней с того памятного вечера с Мицуко. Служба моя в Артиллерийском управлении протекала на удивление гладко, более того — она оказалась по-настоящему захватывающей. В моем распоряжении были обширные архивы различных мастерских; я имел возможность вхождением в любой цех и со всей пристрастностью вопрошать инженеров о тонкостях их технологического процесса. Легенда, столь искусно сработанная господином Итиро — мой переход из статуса простого военнопленного в касту «иностранных специалистов» — действовала безотказно.

Задавая зачастую нарочито простецкие вопросы, я попросту давил любого инженера, осмелившегося усомниться в моей профессиональной пригодности, самим своим авторитетом. Для них я был иностранный мэтр, подкреплявший теорию суровой практикой на полях сражений. При том я отнюдь не был невеждой: ведал, как устроены шагоходы, мог без запинки описать кинематическую схему трансмиссии, без труда определить калибр орудия и поведать о номенклатуре боеприпасов. Война научила меня непреложной истине: узколобые спецы гибнут в первую очередь из-за своего же неведения. Посему я старательно впитывал всё, до чего только мог дотянуться мой взор.

В политические прения я не лез, на двусмысленные вопросы о моих партийных симпатиях отвечал уклончиво, а о начальстве отзывался с подобающим почтением. Меня интересовал сугубо рабочий процесс и инженерное искусство. Такая сдержанность явно подкупала моего непосредственного начальника, генерала Арисаку. Поначалу, во время совместных инспекций производства снарядов, он то и дело пытался поймать меня на слове, выведывая, с кем из влиятельных сановников я предпочитаю вести дела.

Мой ответ — «с теми, кто приносит реальную пользу Империи» — его немало изумил. Но куда больше его поразил мой подход к делу. Я не боялся запачкать мундир и лез прямо в механизмы, досконально изучая каждый узел. Не будучи силен в заумных теоретических выкладках, я задавал вопросы, от которых у иных техников шевелись волосы на голове. Меня интересовала каждая потертость, каждый изъян, возникший при сборке. Если кто-то пытался отнекиваться, мол, «так и должно быть», в дело вступал генерал Арисака или инженеры-технологи. Сперва «додавливали» технаря, выясняя, частная ли это ошибка или систематический брак. Если же обнаруживалась системная неисправность, начинали «крутить хвост» инженеру, отвечающему за сей участок. Ну а коли проблема коренилась не в нерадивости рабочих, из теплого кабинета прямо в шум цеха выдергивали того самого чинушу-снабженца, что был ответственен за обеспечение производства.

Во время одной из таких инспекций наша делегация, ведомая дежурным инженером, проследовала в цех изготовления шарнирных узлов. Я, по своему обыкновению, направился прямиком к стеллажам с готовой продукцией. Попытки сопровождающих меня остановить были мгновенно пресечены генералом Арисакой: к тому времени мы с ним уже выявили двух казнокрадов, бессовестно пиливших бюджет на закупке инструмента и расходных материалов.

— Позвольте, это какая-то злая шутка? — поинтересовался я у инженера, выставляя с полки на стол пять корпусов шарниров.

Я брал образцы наугад, но на каждом обнаруживался один и тот же дефект: излишняя шероховатость и грубые выступы в посадочном гнезде, из-за чего сам шар шарнира — размером с ладонь — то и дело клинил и истирался при малейшем движении. Пока инженер лихорадочно искал оправдания перед высокими чинами, я прихватил один из забракованных корпусов и направился к станкам. Мне хватило одного взгляда на работу токарей, чтобы вскрыть причину беды: резцы пребывали в плачевном состоянии, представляя собой сточенные, обломанные огрызки. Они не срезали металл, а рвали его, оставляя глубокие борозды и рваные края. Расспросив мастера, я выяснил горькую правду: начальство новых резцов не выдает, а на заточку старых времени не выделяется.

Я незамедлительно доложил о находке Арисаке. Генерал, не теряя ни минуты, приказал вызвать ответственного за снабжение цеха. Чиновник явился спустя несколько часов: в рабочее время он, как оказалось, «отбыл по неотложным делам».

Я нисколько не удивился, увидев полноватого господина лет пятидесяти. Судя по его вальяжной осанке и излишней наглости, это был типичный ставленник из политических кругов, устроившийся на «хлебное» место. Впрочем, на партийных собраниях я его не припомнил — а это значило, что либо он мелкая сошка, либо принадлежит к конкурирующей фракции.

В отличие от генерала Арисаки, который, хоть и морщился от неприязни, был скован рамками субординации, я обладал куда более широкими полномочиями. Для всех я был «иностранным варваром», а значит, на меня не распространялись местные приличия и бюрократические проволочки. Чиновник, очевидно, не ведал, с кем имеет дело, и потому, не стесняясь, начал заливать соловьем, сваливая всю вину на «нерадивых мастеров», которые якобы отлынивают от труда и намеренно портят изделия.

Я слушал его, чувствуя, как внутри закипает ледяное спокойствие хищника, почуявшего добычу. Пришла пора показать этому любителю «важных дел», что происходит, когда в дело вмешивается человек, привыкший решать вопросы в условиях, куда более жестких, чем канцелярские интриги.

Вернувшись от станков, я сжимал в кулаке злополучный резец, вырванный из рук одного из работяг. К моему приходу снабженец расцвел — он чувствовал себя хозяином положения, понимая, что Арисака, лишенный опоры среди столичных интриганов, не рискнет пойти на открытый конфликт с представителем министерского аппарата.

— А теперь смотри сюда, — процедил я, подходя вплотную.

Я ухватил чинушу за воротник, с силой накручивая ткань на кисть правой руки — так, чтобы этот «господин» не смог даже дернуться. В левой руке я держал тупой, обломанный резец. Под изумленные взгляды инспекторов я упер острие этого куска железа прямо в лоснящееся горло казнокрада.

— Когда резец тупится, радиус его скругления увеличивается, — мой голос звучал как скрежет металла по металлу. — Вместо того чтобы снимать слой чистого металла, он начинает сминать и вдавливать его. На поверхности образуется не точение, а наклеп. Трение возрастает кратно, выделяя избыточный жар. Металл в зоне контакта плавится, становится вязким, липким. Он налипает на переднюю грань, образуя нарост, который рвет деталь при каждом обороте, как бешеная собака. Думаешь, запретил точить резцы и срезал поставки — так сразу звонкая монета в карман потекла?

Чиновник ошарашенно таращился в мой единственный глаз, а я лишь злорадно скалился, чувствуя, как он дрожит в моей руке.

— Это порочный круг, мразь! Из-за твоей экономии рабочий вынужден гнать давление суппорта, что убивает ходовой винт и направляющие станка. Станок начинает бить и люфтить, окончательно превращая металл в мусор. Электродвигатель надрывается, ремни проскальзывают, идут рывки… — я вдавил резец глубже, так что мужичок захрипел, закатывая глаза. — Пойми, ничтожество: шероховатая поверхность внутри корпуса работает как напильник для самого шара. В полевых условиях, при первой же пыли или нехватке масла, такой шарнир будет съеден за недели! А под нагрузкой — заклинит в самый ответственный миг. Глубокие борозды, что ты оставил своей жадностью, — это очаги усталостного разрушения. Корпус треснет под весом боевой машины! Представляешь, что будет, когда «Бочка» или «Черепаха» рухнут на брюхо из-за поломки коленного сустава? А в бою?