Я чуть ослабил хватку, чтобы он мог вдохнуть, и с ненавистью выплюнул:

— Ты, гнида, своей алчностью саботируешь военную кампанию! Из-за таких ублюдков, как ты, пилоты гибнут не от вражеской пули, а от собственной техники. Ты не снабженец. Ты предатель Империи!

В цеху воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь тяжелым, сиплым дыханием снабженца, в глазах которого плескался теперь не спесивый апломб, а животный, первобытный ужас.

Мои слова прозвучали в цеху, словно удар армейского набата. Чиновник обмяк, и я почувствовал, как его уверенность испаряется, сменяясь липким страхом. Я не был «паркетным» генералом — я не умел хмурить брови, чтобы выглядеть грозно, или плести интриги, чтобы угодить сановникам. Два десятка лет в окопах, в снегах Памира и в пыли буровских рейдов начисто отбили у меня охоту к политической мишуре.

— Вы! Да кто вы такой, чтобы сметь⁈ — взвизгнул чинуша, судорожно пытаясь ухватиться за мои предплечья.

Я лишь сильнее дернул его за воротник, поднимая над полом. Дорогая накрахмаленная рубашка жалобно затрещала, не выдерживая веса своего обладателя.

— Я тот, кто предаст тебя военно-полевому суду, — прорычал я, глядя ему в глаза, и, не отпуская своей ноши, обернулся к Арисаке. — Господин генерал, полагаю, необходимо немедля составить официальный акт о негодности продукции. Всю партию надлежит изъять и клеймить как «критический брак, угрожающий безопасности личного состава». Сверх того, требую отозвать все детали, отгруженные данной мастерской в войска за последний квартал. И опечатать все имеющиеся резцы как прямое орудие вредительства и преступления против Императора.

Сопровождавшие нас инженеры и офицеры Управления замерли, боясь вздохнуть, и уставились на генерала. Арисака, вопреки их ожиданиям, не стал чинить препятствий. Его лицо озарила хищная, довольная усмешка, и он коротко, по-военному, кивнул.

— А что до вас, любезный, — я снова уставился на чиновника, — то я лично поинтересуюсь у господина Ямадо, каким образом бывший политический деятель оказался на столь ответственном посту. Быть может, ваша карьера на ниве политики изобилует подобными актами «экономии»?

При упоминании Ямадо лицо чинуши приобрело цвет только что побеленной стены.

Я внутренне торжествовал. Пускай этот демарш замедлит поставки в войска, пускай на время встанет производство — зато это спасет жизни тех, кто сейчас стоит на передовой. Я знал: лишний день без вражеского шагохода на позиции дает нашим бойцам шанс на выживание. Конечно, многие машины с такими шарнирами неизбежно вышли бы из строя сами собой, но я предпочитал полное отсутствие техники у врага, нежели её наличие. Даже обездвиженный «Черепаха» или «Бочка» — это всё ещё опасная стационарная огневая точка. А мне было нужно, чтобы они не стреляли вовсе.

Так и потекли мои будни — в череде инспекций, досмотров и грызни с присосавшимися к казенному пирогу дельцами. После того памятного случая с проворовавшимся снабженцем господин Ямадо, потирая руки от довольства, передал мне список таких же «отставников» из враждебной политической группировки, плотно оккупировавших теплые места на различных казенных производствах. С тех пор, направляясь с проверкой, я заранее ведал: стоит ли мне рыть землю, выискивая изъяны, или же, напротив, благоразумно прикрыть глаза, если на предприятии верховодил человек, лояльный моей партии.

В стенах самого Артиллерийского управления меня стали уважать и — что греха таить — побаиваться. Всякая канцеляристская «крыса» стремилась не попадаться мне на глаза, тогда как люди дела, честные служаки, напротив, тянулись ко мне. В курилке я стал примечать любопытную особенность: как только я появлялся там, туда же словно невзначай устремлялись инженеры. Они томились в ожидании, жаждали разговора, но не решались подойти первыми. Я же, будучи человеком прямого действия, не привык к расшаркиваниям. Подошел первым.

В беседе, ведущейся пространными полунамеками, они поведали мне о бедственном положении дел в цеху, где производилась окончательная обкатка шагоходов. Там развелось великое множество «начальниц» — дам, кои в технике смыслили меньше, нежели в шляпках, однако с апломбом величали себя великими знатоками. К нам примкнул измученный логист: он сетовал, что прокладка маршрутов доставки техники к фронту стала сущей мукой. Сперва приходилось битый час растолковывать такой «даме», почему машина должна следовать сим, а не иным путем, и лишь после долгих препирательств она соблаговоляла наложить свою резолюцию.

Сии дамы делились на два разряда: либо чья-то высокопоставленная супруга, дочь или племянница, кои от дел самоустранялись и лишь числились в ведомостях, либо чья-то фаворитка, которая, напротив, лезла в дела с нескрываемым рвением, почитая себя полновластной хозяйкой. Корни сего безобразия уходили в недра секретариата, где на одного мужчину приходилось до десятка делопроизводительниц. Услышав это, я не выдержал: затушил трубку, прервал перекур и зашагал прямиком в административный корпус.

Начальника отдела кадров я нашел без труда. Судя по яростным крикам, доносившимся из-за двери, он распекал какую-то нерадивую сотрудницу, совершенно не стесняясь в выражениях. Я замер в коридоре, прислушиваясь к звукам разыгрывающейся драмы.

— Ты, кажется, окончательно возомнила себя неприкасаемой? Где отчет по фонду комплектующих? Срок истек еще вчера в полдень! Ты хоть осознаешь, что из-за твоей тупоголовости меня сегодня утром в штабе смешали с грязью? — гремел он.

Мне не было слышно ответов той бедняги, которую он терзал, но судя по тягостным паузам, она пыталась робко оправдываться.

— Молчать! Мне плевать на твои жалкие отговорки! Ты — делопроизводитель. Твоя прямая обязанность — следить за тем, чтобы бумага была на столе, даже если ради этого тебе придется вырвать ее у кого угодно из рук! Но ты, оказывается, слишком гордая, чтобы напомнить начальству о долге? Или просто настолько ленивая тварь, что не видишь разницы между важным донесением и макулатурой?

Я стоял в коридоре, опешив от услышанного. Подобная площадная брань из уст японца, пусть и облеченного властью, казалась мне чем-то противоестественным. Вся эта напускная восточная учтивость, как выяснилось, мигом испарялась, стоило лишь закрыться дверям кабинетов. Конечно, армейская среда не располагает к нежностям, но видеть подобное унижение женщины… это шло вразрез со всем, что я почитал честью.

— Ты думаешь, если ты тихоня, то тебе все сойдет с рук? Ты — ничтожество, которое не способно организовать простейшую подпись! Твоя начальница — женщина занятая, она занята вопросами государственной важности, если тебе это доступно разумению! А ты… ты просто бесполезный придаток, обуза для всего министерства! — он с грохотом ударил кулаком по столу, переходя на форсированный крик. — Еще раз, слышишь, еще раз из-за тебя я потеряю лицо перед руководителем — я лично позабочусь о том, чтобы тебя вышвырнули отсюда без рекомендательного письма! Пойдешь работать прачкой или обслуживать солдат в портовых притонах — там твоя бестолковость не будет так заметна!

Мое терпение, и без того натянутое, как струна, лопнуло. Я не стал стучаться — рванул дверную ручку на себя и с силой распахнул дверь.

В кабинете стояла госпожа Танака. Она замерла перед столом, сжимая в руках папку так, что костяшки пальцев побелели, а лицо ее превратилось в застывшую фарфоровую маску. В моей душе в одно мгновение произошел перелом: от ледяного желания приструнить хама до вполне осязаемого, горячего позыва пустить его в расход.

В несколько широких, тяжелых шагов я оказался рядом с этим щуплым, дерганым полковником. Он даже не успел осознать, кто ворвался в его берлогу, лишь раскрыл рот, собираясь извергнуть новую порцию желчи на единственный лучик света, что я встретил в этом мраке казенного Арсенала.

Мицуко, казалось, лишь спустя мгновение осознала происходящее, с немым изумлением глядя на поверженное тело своего начальника. Я не дал ему шанса: вложил в удар кулаком всю свою ненависть и презрение, копившиеся в этой канцелярии неделями. Удар пришелся точно в челюсть, не оставив полковнику ни единого шанса — он грохнулся на пол вместе со стулом, лишь беспомощно взмахнув руками. Я не остановился: схватил его за грудки, приподнял над полом и с глухим стуком швырнул через массивный письменный стол.