Мы вышли на темную улицу, брели вдоль гаражей, и внезапно навстречу нам вышла компания парней. Они двигались уверенно и прямо на нас, а я уже пожалел, что вытащил Димана. Слишком много людей и так пострадало из-за меня, если достанется еще и другу, то чувство вины просто убьет меня.

— Не лезь, понял? — сказал я.

— Это за тобой?

— Скорее всего. Не лезь!

Диман промолчал как абсолютный противник драк. За нашу почти двадцатилетнюю дружбу он никогда не участвовал в стычках, стараясь решать конфликты словестно. Но парни, что приближались к нам, явно не были настроены на разговор. Их было четверо — и превосходство ощущалось не только в количестве, но и силе. Понятно, что они перли не чтобы спросить про время или поговорить о погоде. Я прекрасно понимал, кто это и что они хотят, я ждал их дома, но они выследили меня на улице. Мне не было страшно — какой смысл бояться, если они все равно найдут меня.

Один из парней остановился передо мной, и я не стал сбегать. Застыл перед ним и уставился в его непривычно темные глаза. Не карие, как у нас с Анькой, а почти черные.

— Марк велел передать, что задание нельзя не выполнять, — сказал он.

— Передай Марку, что пошел он в задницу.

— Три дня тебе на решение. Потом мы придем снова, — сказал парень. — Предоплату оставим.

И совершенно неожиданно его кулак прилетел мне в живот. Из легких со стоном вырвался воздух, и я загнулся, хватаясь за пучок боли, расплывающийся ниже ребер. Но я знал, что за три дня ничего не изменится, и за четыре тоже, и за неделю. Выполнять его задание я не собирался, даже если будут угрожать чем похуже.

— Передай своему хозяину, что мою сестру он ни хрена не получит! — зарычал я и кинулся на пацана.

Схватил его за куртку, повалил на землю и крепким кулаком врезал по лицу, вложив в удар всю ярость, что копилась эти дни. Замахнулся снова, но меня схватили, оттащили и швырнули в дверь гаража. Голова ударились о металл, раздался звон снаружи и внутри. На секунду пропало зрение, и к горлу подступила тошнота. Мышцы слабели, но я не был готов сдаться. И пусть последнее, что сделаю в жизни — встану на защиту чести своей сестры. Это будет честно и справедливо по отношению ко всем.

Парни снова налетели на меня, я отбивался руками и ногами, но количественное превосходство сделало свое дело. Я получал по лицу, ребрам и животу, но не чувствовал боли. Адреналин бил в кровь, и заставлял цепляться за пацанов, из последних сил бить ногами и руками. Не было никакой тактики, я лупил наотмашь, даже не понимая, куда попадаю и попадаю ли вообще. Попытки были жалкими, моих сил явно не хватало, а каждый удар делал меня слабее.

— А ну разошлась гопота! — заорал Димка. — Я уже ментов вызвал!

Парни оставили меня и обернулись на Димку. Он, бесстрашный идиот, размахивал перед ними карманным ножичком. Пацаны, конечно, не испугались, но трогать Димку не стали. Я лишь смотрел на друга, ругая за то, что не послушал меня.

— Три дня тебе, — снова сказал тот же пацан и сплюнул кровавую слюну.

Я сидел возле гаража, уронив руки на холодную землю. Силы резко покинули меня, и я не мог ни спорить, ни даже послать. Постепенно приходила боль, пульсируя по всему телу, как гнойный нарыв. А самое обидное — она не заглушала боль душевную. Мысли никуда не делись, только прибавилась новая: три дня и все закончится.

Парни, вытирая лица, ушли в тень, а я рухнул на землю. Кажется, проваливался в пустоту, но отчетливо слышал причитающего Димана.

— Давай скорую?

— Нет, — еле выдавил я.

Диман подхватил меня за спину и помог подняться на ноги. Медленно, с остановками, он дотащил меня до дома и заставил умыться. Я с ужасом смотрел в зеркало на разбитое, опухшее лицо, но понимал, что это заслуженно. Так выглядит плата за легкие деньги, за возможность быть, как все.

С болью в каждой клеточке тела, я упал на кровать и с трудом смог заснуть. Но так и не понял — сон это был или провал в пустоту. Я постоянно вздрагивал, пытался перевернуться на другой бок, что отдавало жгучей болью в ребрах. Кажется, у меня был жар, потом озноб, и все повторялось по кругу.

Утро не принесло облегчения. Все тело было охвачено болью и жаром, только теплый душ принес небольшое облегчение. Я выпил обезболивающее и снова упал на кровать в тщетной попытке заснуть. Мне так хотелось, чтобы мои девочки были рядом, просто сели возле кровати или ворчали в проходе, но тогда я бы смог спокойно поспать. Но дом снова отзывался тишиной и мертвым молчанием, прерываемым только моими слабыми стонами боли.

Глава № 22 Аня

Две недели безоблачного счастья превратилась в неделю пытки. Я не помнила, как прошли эти дни, кажется, я постоянно плакала, пила воду под напором Евы, иногда спала. Мы не ходили на учебу, не выходили из дома, и были только вдвоем. Легче не становилось, но приходило понимание — нужно снова учиться жить с болью. Я смотрела на подругу, зная, что она тоже страдает, но держится ради меня. А я даже не могла ее поддержать, потому что разваливалась сама.

Я не знала, сколько прошло времени, вроде пять дней, а может и десять. Какая разница, если ничего не меняется? Если физически наступает утро, а я продолжаю жить в ночном кошмаре.

Мне часто снились сны, переплетаясь с моими мыслями. Постоянно видела какие-то уродливые тени, ползущие за мной, и понимала, что пустота поглощает меня. Боль не прекращалась, она растекалась по телу, заполняла каждую клетку, и я сама становилась болью. И той тенью, что видела во снах.

Я искала в себе силы поговорить с Кириллом, узнать, почему он так поступил со мной, но не находила их. Думала, что вот наступит завтра, мне станет легче, и я позвоню ему. Но завтра наступало, а легче не становилось. И я снова зарывалась лицом в подушку и медленно-медленно убивала себя мыслями.

После Андрея я долго мстила Кириллу за предательство, была жуткой стервой и ужасной сестрой. Наверное, брат устал от моих выходок и решил проучить меня, наказать, заставить прекратить вести себя так, как не нравилось ему. Это было единственное логичное объяснение его поступку, другие в мою больную голову не приходили. А Макс… он просто хорошо отыграл свою роль. Даже слишком хорошо, заставив поверить в его искренность и чувства.

Брат добился своего — он действительно проучил меня, и я осознала степень своей глупости, когда снова доверилась человеку. Когда смогла подумать, что война закончилась, а мы с Кириллом стали семьей. Я ненавидела себя за слабость, за чувства, что зародились во мне.

Я не хотела ни есть, ни пить, ни дышать. Обида давила меня, как бетонная плита, и такие элементарные вещи, как туалет и душ, давались мне с огромным трудом.

И только Ева, моя подруга, моя девочка не давала полностью разрушить себя. Она была рядом каждую минуту, держала меня за руку, гладила по голове и вытирала слезы. Она — все, что у меня осталось в этой проклятой жизни, единственный человек, безоговорочно любящий меня.

Вечерами я делала вид, что сплю, слушая, как плачет Ева, и ее боль накладывалась на мою. Я плохая подруга, погруженная только в свои страдания. Мне тоже хотелось поддержать ее, помочь справиться с расставанием, но я не могла. Любые мои слова прозвучали бы фальшиво, потому что я не могла обещать, что она забудет, что все будет хорошо. Мы обе потеряли, обе остались с разбитыми сердцами, но, если бы она захотела помириться с Кириллом, я бы не осуждала. Брат любит Еву, а она любит его, и подруга не виновата в проигранной мной войне.

В один из серых, одинаковых дней сурка мне написал Димка. Попросил встретиться, сказав, что это срочно и не телефонный разговор. Я долго сомневалась, боясь, что это Кирилл его подослал, но все же согласилась. Нам не мешало прогуляться, и Ева была согласна со мной.

Я нанесла легкий макияж на свое опухшее от слез лицо, чтобы не пугать людей, и мы вышли на улицу. Медленно, вдыхая прохладный влажный воздух, дошли до парка, и улица немного ослабила боль. Вокруг ходили люди, бегали дети, кипела жизнь, пока я снова стояла на месте. Но двигаться дальше не было сил и желания.