Через поверенных два особняка были куплены. Не дворцы, конечно, но весьма-весьма приличные дома. Слуги, дворецкие, кучера, кузнецы всякие… Так что при посещении Ливорно офицеры Михаила могли жить у своего командира. А в Болонье Жижемские могли достойно принять Цесаревича, даже с учетом того, что Анна пустила в часть комнат своих однокурсниц или подруг. Последнее известие уже вызвало живой интерес у русских офицеров, пробудив них желание ознакомится с городом старейшего европейского университета.

Кареты тоже купили заодно. Не будет же Анечка ходить в университет пешком? А если и будет как прежде, так между Ливорно и Болоньей почти двести километров. Их уж точно лучше преодолевать в собственно ландо.

СМОЛЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГЖАТСКИЙ УЕЗД. МѢШЕЧКИ. 1 октября 1775 года.

Стою меж избами. Наблюдаю. Распоряжаюсь.

Из избы-лазарета нетвердо выходит Павел. Подходит. Одна нога волочится.

Спрашиваю сына:

— Ты как?

Скривился.

— Не знаю. Как побитая собака. И… стыдно.

Киваю.

— Стыдно — это хорошо. Упасть случается с каждым. Плохо, когда начинаешь врать всем вокруг и самому себе, что это не ты виноват, а кто-то другой или обстоятельства. Проиграл бой? Бывает. Делай выводы.

— Все на меня смотрят. Мне кажется, что они в душе смеются надо мной.

Хмыкаю.

— Сын, когда кажется — креститься надо. Народ русский прощает ошибки. Не прощает гордыню.

Павел выдохнул:

— Я даже не успел выстрелить ни разу. Привезли, как мешок брюквы.

— Случается всякое в первом бою. Ты хотя бы не обделался.

Я внимательно следил за полем боя. Пока было несколько минут вернуть сына к жизни и в жизнь.

— Пап…

— Что, сын?

— Ты во сколько лет попал в первый честный бой, так чтобы сабля на саблю?

Пожимаю плечами.

— В четырнадцать. При штурме Гельсингфорса. Дурак был. Получил удар саблей по спине. Хорошо, что скользящий. Об амуницию и ремни большей частью. Бог миловал.

— А волк и бебут?

Усмехаюсь.

— Это было до того. В лесу. По дороге из Гольштинии в Россию. В Польше. Еле отбились тогда ночью. Целая стая. Ухо вожака волков до сих пор мой оберег.

Павел лишь ответил:

— А мне уже двадцать девять лет. Трое детей. Жена. Ты был юнец. Мальчишка. А я столько лет на войне и, вдруг, такое…

Довольно жестко обрываю его слюнтяйство. Иван почти собрал уже силы. Мне не душеспасительных бесед сейчас.

— Сын, прекращай. Сегодня в бой я тебя не пущу. Сегодня не твой день. Но, в ближайшей битве прояви себя и своё полководство. Корона опирается на войско, а войско на авторитет. Верни его на место на поле брани. Иди пока в лазарет, успокой не ходящих. Ступай. Битва не ждёт.

Я повернулся не простившись и не обняв его.

Что сказать? Я разобрал дело подзащитного. Показания были не на его стороне. После такого приличные люди стреляются. Командовать воинской частью в качестве генерала, упустить управление, допустить разгром вверенной части и бегство с поля боя, самому отличиться так, что стыдно сказать, и эвакуацию проводили практически бесчувственной тушки. И, главное, Штандарт потерял. Во все времена это был не просто позор. Легион расформировывали и казнили каждого десятого. Номер легиона стирали из всех записей, словно его и не было никогда, а легаты, смывая позор кровью, бросались на меч. В любой армии любых времён, включая советские, спасение Знамени части — подвиг. Утеря Знамени — расформирование. Отправляли всех в самую задницу. На самые горячие участки. Потому что это — позор. Привезти знамя врага — подвиг. Потому так важно было бросать нацистские знамёна под стены Кремля. Враг повержен и брошен к ногам победителя.

А у нас утрачен Штандарт Наследника Престола. И Атаманцы бросили его на поле боя, спеша унести ноги и не озаботившись спасением своего Августейшего командира. Расформирую ли я Лейб-Гвардии Атаманский полк? Без сомнения. Если не вернут штандарт. Но, что делать с Павлом? Если он не восстановит авторитет в армии, то, я не знаю.

Плохо дело тогда.

Наследник, которого армия ни в грош не ставит… Проще уж передать наследование Петру Павловичу. Но, там Катя. Да, и, маленький мальчик. Какой у него авторитет. Да и у Кати тоже. Если что со мной — одна надежда на Лину. Иначе просто рухнет всё. Однако, Павел решительно поплыл. Надо что-то делать.

Позже.

СМОЛЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГЖАТСКИЙ УЕЗД. ПОДВЯЗЬЕ. 1 октября 1775 года.

Прошло около получаса прежде чем артиллеристы смогли развернуть на возвышенном бережке Овсянке пушки. Адамс же, поставив императорский шатёр, суетился с ланчем. Петровцы явно запаздывали. Иван видел подход пехоты, по-видимому лейб-гренадеров, а вот гвардейские канониры только в Мешечек пушки выкатывали.

Поле узкое. Но, позиция удобная. Иван прикрыт избами и на пригорке. А генерал-лейтенант Еропкин вынужден в низине разворачиваться. Физика с оптикой против сил Павле.

Смоленская конница с казачками да уланами отведена к лесочку. Его таки Пац вычистил. Во всяком случае егеря оттуда ещё не стреляли. Пулавский со своими рейтарами приступил к Стоптчищу. Разворачивается. Пешие смоляне да перешедшая на строну Ивана русская инфантерия бригадира уже Соллогуба стоят с пушкарями. За ними, чуть выше Дюмурье расположил авангард наемников. Большая их часть пока укрыта в деревне. Лютень на Сычевской дороге пешие смоляне с ручницей осаждают. Так что государь всея Руси Иоанн Антонович со своей гвардией и прочими «американцами» надежно своими полками прикрывается.

— Гасудар, велъи мне к гусарам скакатъ, — возбужденно попросил Горам.

Вот же неугомонный отрок.

— Есть важнее дело, — отзывался Иван, — скажи Джону что б к Яцеку за моим мундиром послал, пусть он летит скорей сюда от Ломок.

Лицо Колывана скривилось.

— Uncle Eagle, I want to fight, — прогундосил юнец.

В бой он хочет? Так «дядя Игл» тебя и отпустил. Если что с Коллинсвортом станется его отцу будет всё равно какая на Иване-Игле шапка.

— Со мной рядом пойдешь, адъютанта, — ободрил юношу император, — но я же не могу без парадного мундира войска вести?

Колыван — Коллинсворт кивнул изумлённо.

— Тогда спеши, speedily «племячничек»!

Коллинворт Горам умчался сверкая шпорами на унтах.

Тем временем рейтары у Стоптищ развернули строй. Иван махнул рукой обернувшемуся к нему Дюмурье, а тот уже послал вестового с командой. Впрочем Пуловский и так видел государеву волю в бинокль. Строй тяжелых конников чуть расступился и в первый ряд вышли гордившиеся своими крыльями гусары. Эх, этим одетым в сталь молодцам с кончаку и сабель с револьверами ещё бы пики! Но, казаков они снесут и так, ланцеров у русских нет, а с кирасирами они вооружены почти одинаково. Да и мало у русских здесь кирасиров. Они вон тоже из-за позиций своей пехоты выдвигаются. Пуловский же, не дожидаясь гонца, пустил своих кавалеристов в разбег. Не успеют люди Павла. По ним сейчас ещё пушкари отстреляются. Может и опрокинем тем в Гжать людей Павла. Сейчас или никогда! За леском уже изнывают в предвкушении люди Паца.

«Ну, с Богом!»

Иван расстегнул рубаху. Достал, бывший с ним с самого детства, нательный крест. Поцеловал распятье. И, под первые орудийные залпы, перекрестился.

ВЕЛИКОЕ ГЕРЦОГСТВО ТОСКАНСКОЕ. ЛИВОРНО. 1 октября 1775 года.

Михаил смотрел в глаза Анне. Она ему. Ничего не говорили. Просто смотрели в глаза.

Нежно.

Счастливо.

Рядом терпеливо ждал свою очередь князь Жижемский. Наконец, Анна таки обратила внимание на него.

— Ах, прости, Адам, я что-то… задумалась.

Она хотела сказать «замечталась», но, в последний момент постеснялась столь откровенного слова.