Вид у него был… плохой вид. Даже не в плане того, что весь в грязи, крови, чьих-то мозгах и навозе. Это, как раз, не вопрос, ведь конная сшибка на войне — это не бал при Дворе, а противник вовсе не барышни в бриллиантах. Просто Павел как-то потерялся и сильно осунулся, явно ошеломлённый. Ничего. Первый реальный бой бывает очень жесток. Однако, я не рассчитывал, что там появятся в таком количестве кавалеристы Ивана. Все эти польские уланы и прочая нечисть. Но, и Атаманцы ведь не фунт изюму. Гвардейская часть. Не только для парадов. Немало воевали.

Но, что-то пошло не так.

И судя по Павлу, сильно не так.

Я ещё не знаю, что там произошло в реальности, но, что-то мне сильно не нравилось в этом деле. Ладно. Некогда. Жив сын и слава Богу. Отмоют.

— Государь, — привлёк внимание мой крестник и адъютант премьер-майор Лунин,- Гжатские резервы выводятся из леса.

— А Пётр Дмитриевич? — спросил я о командовавшим штабом всей наше растянувшейся от Юхнова до Твери операции Московском генерал-губернаторе.

— Генерал-лейтенанта Еропкина не вижу, — смутился Александр Михайлович, — но штандарт его за гренадерами подполковника Рылеева шествует.

Вот и инфантерия подтянулась. Осталось вытянуть на позиции пушки.

Киваю. Битва входит в апофеоз. Тут уж кто кого.

Забухали спрятанные в лесу пушки, посылая снаряд за снарядом в сторону батарей противника. Знамёна полков разворачиваются на поле боя. Дым, огонь, кровь и грязь.

Это бой. Это война.

Тут нет места чувствам и сантиментам.

СМОЛЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГЖАТСКИЙ УЕЗД. ПОДВЯЗЬЕ. 1 октября 1775 года.

Пока Адамс развертывал за домами императорскую палатку Иван не стал спускаться с коня.

Подъехав к краю деревни, он встал за последней избой, довольно добротной и прикрывающей его от небезопасного леса. Он по-прежнему был в форме полковника смоленской ландмилиции, но, подзорная труба могла выдать в нём важную птицу. Желание же проверять меткость русского бекасника со штуцером у Ивана отсутствовало совершенно.

С выбранного места открывалось всё поле сражения. Пятистенок скрывал от Ивана только дорогу на Ляды, по которой посланные в помощь канонирам русские пехотинцы-перебежчики спешно катили пушки. С охранением. Так что сюрпризов там не ожидалось. Не ляхи же. Пац вон южного леска перед Мешечками так от егерей петровских и не зачистил. Отогнал может. Но проверять не хотелось.

Беспокойный шляхтич рубился как раз у восточного края этого леса. Иван видел как просели и отошли атаманцы, как появились с запада кирасиры и отбросили польских улан и казаков. Вот они спешат к лагерю во главе с подпулковником Михаилом Пацем. Русские тоже отходят. У Меше чек реет стяг генерал-аншефа. Значит Петр перебросил сюда отряды Еропкина. Тот вояка хороший. Посмотрим как они с Дюмурье теперь сцепятся.

— Ваша Императарская Вяликасць, позвольце далажыць, — бодро начал осмелевший после сшибки Пац, и продолжил после кивка, — врог адкинуты, маими уланами боем взьели сцяг.

Вот же поскуда старается, даже русский свой вспомнил. Воля б Иванова была, давно за убийства и насилия этого молодчика на плаху положил. Но. Политика. Не время. Ляхи и уланы пока ему нужны.

Подпулковник протянул взятое знамя.

Иван присмотрелся к потоптанному и местами замазанному толи землёй то ли конским навозом квадрату.

«Мать честная!» — пролетело в голове императора, — «это же штандарт цесаревича! А он то сам где?»

— Что с Палом Петровичем?

— Свое забрали, — с досадой сказал Михаил, — нье паспелі отбиц до кирасьеров.

Паскудно. Если что, Пётр ему наследника не простит.

— Жив?

— Жийе, с коня упадл.

Ну, хоть что-то.

— Так, пулковник Пац, — принял Иван решение, — вытржи штандарт и поставь по боку от моего за деревней.

— Dlaczego? — выдал опешив на родной свежепроизведённый полковник.

— Абы ведали, что с нами правда, Михаил Антониевич, — просветил Паца император, — можа есче будут перебежчики.

Шляхтич расцвел улыбкой озарения.

— И мыслили, што и Павел с нами? — выдал шляхтич.

— Те у кого не будет о нём вести, — отрезал Иван уже надоевшего пулковника, — и, как прикажу, принеси Михал мне штандарт Еропкина, быть тебе тогда баронам Пацем!

— Зраблю, Гасудар! — вскрикнул командир улан и помчался чистить и выставлять трофейный штандарт.

ВЕЛИКОЕ ГЕРЦОГСТВО ТОСКАНСКОЕ. ЛИВОРНО. 1 октября 1775 года.

— Я очень рада видеть вас снова видеть, Ваше Императорское Высочество!

Её глаза улыбались.

— Я счастлив вновь лицезреть вас, княжна.

Михаил галантно, но с чувством, поцеловал ей руку, задержав её изящную ладонь в своей дольше рамок приличий. Рука княжны пьянила нежными духами и нежностью.

— Ваше Императорское…

— Анна Андреевна, я же просил обращаться ко мне по имени. К чему нам титулы? В своих письмах мы не титуловали друг друга, милая Анна.

— Простите, Михаил Петрович.

— Для вас просто Михаил.

— Благодарю.

С момента их первой встречи прошло полгода. Что ж, такова судьба моряка. Особенно военного. Но, они обменивались письмами. Сначала через Адама Жижемского, а потом и напрямую. Письмо из Бейрута в Ливорно шло долго. Тем более что война. Конечно, Анна узнала кто такой на самом деле «простой капитан третьего ранга». Но, писали они друг другу часто. Княжна оказалась весьма и весьма образованной и начитанной молодой девушкой и с ней Михаилу было интересно. Письма становились всё длиннее, а получали они их по несколько конвертов, которые скопились с прошлой пачки.

Анна рассказывала об успехах в учёбе, о жизни, о погоде, о книгах, которые сейчас читает или прочитала. О, том, каковы её успехи в языках и что она сейчас очень усиленно учит русский язык с русскими преподавателями. Язык родственный её родному, так что изучать было просто. Только произношения нужно было добиться классического столичного петербуржского. Без акцента. Михаил живописал прелести и ужасы Ближнего Востока, очень скупо писал о войне и боях, много о ценах на восточных базарах и прочих пустяках. Конечно, княжна знала, что к октябрю их линкор «Светлейший Князь Григорий Долгоруков» должен прибыть в Ливорно на ремонт и отдых. Михаил даже просил командовавшего в Сан-Магдалене контр-адмирала Ганнибала подобрать в Ливорно толкового стряпчего, поскольку хотел купить в этом городе себе небольшой особняк. Впрочем, её брат Адам просил Ганнибала за сестру о том же самом, только в Болонье, благо проблем с деньгами не было ни у кого из них. И если Михаил и так был весьма небедным человеком благодаря происхождению, то для князя куш, который они получили там, был просто сказочным богатством.

Выкуп за город — 8 тонн золота. По традиции и правилам, половина ушла Императору. Половина от половины ушла в сундуки Михаила, как главнокомандующего эскадры. От оставшейся половины половина отходила капитанам кораблей и штабным по эскадре. Оставшуюся часть денег делили между экипажами кораблей в зависимости от чина. Но и самый последний юнга вдруг стал очень богатым человеком. Так что Адам Жижемский мог себе прикупить по случаю особнячок в Болонье. Конечно, в основном там будет жить его сестра Анна, пока она там учится в университете, но, всё равно, так вот факт.

Цесаревич же Михаил, со своими двумя тоннами золота «на карманные расходы», мог позволить себе практически всё что угодно. Впрочем, жалованья капитан-командора ему и так хватало с избытком на текущие расходы. Не говоря уж про ежегодные выплаты ему, как члену Императорской Фамилии. Так что можно было не мелочиться и не экономить.