— Это кто — Евтихий?

— Отец Смокотиной.

— Вроде другое отчество слышал.

— Да, Ольга Евгеньевна. Так она себя представляет. Это понятно. У нас многие молодые из староверческих семей. Ни к новой, ни к старой вере отношения не имеют. А в документах имени родительского не заменишь. Хоть там Евтихий, хоть Евлампий. Зато в обиходе переиначивают.

— Смокотина, выходит, из старообрядческой семьи?

— Да. Из Агаповки. По Каргале староверческая деревня встык с Фроловкой стояла. Я двадцать лет здесь. Приехал, как раз обе распадались. Агаповцы к нам подались, а у фроловцев вера покрепче — на север. Единицы, понятно, молодежь уже...

— Значит, Фроловка и Агаповка рядом стояли?

— В принципе, одно село и было.

— Случайно не знаете, у Евтихия лодка была?

— Если не три. Он хоть и старовер, техники никакой не чурался.

— Любопытная эта Смокотина. На работе она?

— При вас по селектору с ней разговаривал. Будете ее допрашивать?

— Допрашивать? Ни в коем случае! Ей сейчас никак нельзя давать понять, что ею интересуются. Понимаете?

— А мне что с ней делать?

— То есть? Что вы с ней раньше делали?

— Ничего. Мы и не видимся почти. Так, здравствуйте, до свидания.

— Вот и продолжайте, пожалуйста, в том же ключе.

— Но она с завтрашнего дня уходит в отпуск. Отпуск ей не давали, работать некому. Она у меня просилась. Два дня назад разрешил ей.

— Отпуск? — переспросил Шатохин. — Это что, она выпросила?

— Положен ей. С семнадцатого июня. У нее и путевка есть. В Трускавец вроде бы.

Они подошли к зданию порта. Разговор на людях пришлось невольно прервать. Сидельникова окликнули. Минуты три, пока он разговаривал, Шатохин переминался с ноги на ногу, разглядывал носки своих давно не чищенных сапог.

Нужно было выкроить минутку забежать домой, переодеться, привести себя в порядок, да некогда. ЯК-40, который он принял за самолет из крайцентра, так и стоял на летном поле, а ожидаемый Шатохиным самолет все еще не прилетел, надолго запаздывал.

Мысль о самолете мелькнула и была тотчас вытеснена более важной. Что Смокотина уходит в отпуск, было неожиданностью. Впрочем, почему бы ей и не отправиться теперь в отпуск. Самое, пожалуй, время. Он бы на ее месте чуточку помедлил, может. Хотя зачем?

Командир отряда закончил разговор, попрощался с собеседником, и они пошли в здание порта, снова поднялись в кабинет.

— Смокотина взяла уже билет?

— Нет, я бы подписывал. Ей льготный положен.

— Медлит, боится, отпуска не дадут?

— С путевкой на руках удержишь ее, профсоюз за нее горой встанет. Не знаю, чего медлит.

— Если разрешили, тогда не мешайте Смокотиной уехать. И очень прошу, принесите ее личное дело. Подумайте, как его взять.

Командир отряда кивнул, пошел к двери.

— Кстати, — спросил Шатохин, — почему нет самолета из крайцентра?

— Над краем с утра грозовой дождь, аэропорты закрыты.

— Удивительно. А у нас сушит.

Спустя полтора часа Шатохин был в кабинете майора Звонарева, докладывал о диспетчерше Смокотиной, о молодых пилотах, о неизвестном, который с двумя чемоданами в день совершения в Черданске преступления улетел в транспортном самолете в Шаламовку.

Перед майором на столе лежало личное дело диспетчерши. В левом верхнем уголке наклеена фотография. Смокотина была блондинкой. Снимок точно соответствовал ее возрасту. Больше ее тридцати пяти, как и меньше, по фотографии не дать. Взгляд темных глаз спокойный, чуть насмешливый. Рельефные подкрашенные губы, широковатый нос. Черты лица некрасивые, но притягательные, приятные. Майор глядел на фотографию и слушал оперуполномоченного.

— Все это прекрасно, — сказал, когда Шатохин умолк. — Но не окажется ли так, что Смокотина к делу непричастна? Что мы против нее имеем? Что уроженка Фроловки-Агаповки и хорошо должна знать тамошнюю тайгу — этого в вину не поставишь. Дальше. Даже если бы мы могли доказать, что за две недели до преступления она была во Фроловке, это само по себе мало дает. Скажет, зов предков, тянет в родные места. Допустим, в этом моменте мы бы могли поспорить с ней, да ведь доказательств, что именно она была, — у тебя таких доказательств нет. А с самолетом? Можем мы категорически утверждать, что посадила она в самолет человека не из корысти? Сам же говорил, и прежде навязывала пилотам попутчиков. Предложили, скажем, за посредничество ей десятку, а то и четвертной, заметь, честный человек предложил, она и соблазнилась. Может оказаться, еще кто-нибудь в то утро прихватил нелегальных пассажиров. Летчики по своей инициативе, авиатехники упросили. Покопаться, так, думаю, не исключено.

— Согласен, товарищ майор, насчет нелегальных. Но все-таки диспетчерша не десяткой соблазнилась. Те, за которых раньше летчиков просила, — случайные. Их для отвода глаз отправляла, чтобы этот после не выделялся.

— Пока не доказано.

— Попробую. Я утром докладывал, помните: на берегу Каргалы сильно примята трава и кирпичи в воде валяются. С травой еще объяснимо: думал, сообщник ждал на берегу — прохаживался, лежал. А вот с кирпичами — голову сломал, одно получается: случайно выкинули. Но какие там случайности? В аэропорту гляжу, как вещи через ограду подают, и понял: никто не прохаживался по берегу, не ждал. Один там был человек. И кирпичи привез с собой специально, для весу понадобились. Понимаете?

— Не совсем.

— На складе пушнину преступник набивал, безусловно, в мешки или рюкзаки. Увязывать, тащить, на мопеде везти удобнее. Но удобно только в тайге. Четыреста с лишним штук, невыделанных, как ни приминай, тюк целый. Такой багаж приметен, на люди не выйдешь с ним. А в чемоданы упаковал, и порядок полный. Вот оттого, что меха перекладывали на берегу реки, трава и примята.

— И все же, при чем кирпичи?

— Для тяжести. Объемный чемодан в руку берешь, на тяжесть заранее настраиваешься. Легкий он подозрительным покажется. А если заботились, чтобы подозрительным не показался, значит, заранее предполагалось передавать чемоданы в чужие руки. И вот эти кирпичи или не потребовались — все-таки столько шкурок спрессовать, тоже вес, — или преступник прихватил с собой лишние, откинул.

Звонарев слушал внимательно, не перебивал.

— Кстати, от реки до порта унести чемоданы и не иметь ни одного свидетеля проще простого, — продолжал Шатохин. — Я сейчас проходил около складов ГСМ. Там мимо глухого забора от реки на портовскую дорогу выйти — шагов сто сделать. А на дороге с вещами примелькались, каждое утро к порту тянутся.

— Выходит, — сказал Звонарев, — если следовать твоей версии, преступник в Шаламовке не задержался.

— Конечно, нет. Я глядел в расписание, из Шаламовки два рейса на крайцентр, в половине двенадцатого и в три местного. Улететь легко, риска почти никакого. Когда охота закрыта, досмотра багажа нет, сдаешь вещи, щупом на металл попробуют, не открывая. И все, свободен. Если в срок самолет улетел, преступник приземлился в крайцентре, пока мы еще у себя не забили тревогу.

— И где он сейчас, по-твоему?

— Скорее всего, в Нежме.

— Вот как, — удивленно вскинул брови Звонарев.

— Да, я так думаю. Поставим себя на его место. Его видели две недели назад во Фроловке. Значит, у нас он минимум эти две недели проживал, плюс день, другой, третий. Райцентр маленький, каждый приезжий на виду. Не болтался же без дела, наверняка куда-нибудь на работу устроился. С документами, честь по чести. Сейчас, когда все удачно исполнено, зачем ему исчезать. Понимает, на кого милиция первым делом внимание обратит. Вернулся вторым или вечерним рейсом.

— Значит, меха должны находиться в крайцентре?

— Пожалуй. Если его не встретили.

— Едва ли, — майор покачал головой отрицательно. — Провернули вдвоем самое трудное, напоследок зачем к помощникам прибегать.

— Я тоже так думаю, — согласился Шатохин. — В камере хранения оставил чемоданы. Не исключено, что у родственников. Не посвящая, разумеется.