— Вы этот камзол бесплатно Натропанскому отдали?
— Говорю ж тебе — передал. Как бы за деньги? Сам-то не платил. Музею помогал.
— Давно вы музею помогаете?
— Лет, однако, шесть-семь. У-у, я чего только не передал. Где бы еще такую одежду шамана добыли, какую я с Орловки привез? А шлем? Поди, не младше времен Ермака Тимофеевича. Вот, какой старый. Мне так и писали: «Если бы не ваши старания, Иван Фадеевич, музей много беднее был»... Сам директор писал. На машинке печатной.
— Дедушка, а находки свои вы передавали через Натропанского или еще кому-нибудь?
— Хватит, — послышался голос.
Не записанный на магнитофонную ленту, а живой тихий голос Натропанского:
— Прошу вас, не надо больше...
— Пожалуйста, выключите, — попросил Шатохин.
Хромов остановил запись.
— Не бойтесь. — сказал он, — можно бы и дослушать. Иван Фадеевич вас не ругает. Он просто онемел, когда я ему объяснил, чем вызван разговор.
— В музей вы действительно делали подарки от имени старика. Безвозмездные. Но отдавали вещи рублевые, а ценные... Надеялись, что восьмидесятилетний старик не выедет в город, в музей посмотреть на свои... — Шатохин помолчал. — Мы вас ознакомим с показаниями директора музея. И его вы обманывали.
Натропанский понуро молчал.
— Итак, Черданск. Я обещал вернуться, — продолжал Шатохин. — Мне кажется, вы тогда послали студентку в заброшенную деревню за антиквариатом. Перепугались, что откроется истина, поспешили меня выпроводить. Не ошибаюсь?
Натропанский не отвечал.
— Что интересно, — продолжал Шатохин, — будь вы честным человеком, квартиру вашу, думается, не тронули бы. Да. Понимаете, воры, пожалуй, не знали историю приобретения камзола. Зато знали вас, слышали про случай с минералами. И по тому инциденту сделали выводы о происхождении камзола, когда вы затеяли торг.
— Если бы не пожадничали преступники, — подхватил Хромов, — взяли один камзол старухи Тухватулиной, вы бы наверняка и жаловаться, обращаться в милицию не стали. Вам даже на руку оказалось, что пожадничали. Козырь появился: вместе с другими похищенными вещами вернут и монисто северных аборигенов, как вы именовали камзол.
— Несколько ранних картин покойного художника находилось в Нарыме, — сказал Шатохин. — Не могу утверждать, Владимир Иванович не проверял, но, может, и с ними...
— Нет! Картины мои, — перебил, почти закричал профессор ботаники. Понизил голос: — Мои. Летом приезжали домой на каникулы. Вадим рисовал много, дарил мне...
Возможно, это было правдой, и впрямь картины художника — земляка Натропанского — подарок. Но если и так, то ее, этой правды, было так мало, с такой обильной ложью она переплелась, что при полном желании поверить — не получалось.
— Эх, гражданин Натропанский, — покачал головой Шатохин, — не берусь судить, какой вы ученый. Недавно прочитал книгу из серии «Жизнь замечательных людей». Ученый-медик прививает себе вирус опасной болезни, чтобы проверить новую сыворотку. Не могу, хоть убейте, представить, как бы он попутно с занятиями наукой промышлял собирательством, подобным вашему, и торговлишкой. Ну, что вы молчите?
Натропанский только повел головой, нервно потер руки о колени.
— Можете быть свободны, — сказал Шатохин. — Не знаю, как следователь поступит, какую оценку даст суд, но я о вас мнение выскажу руководству института. Не как сотрудник розыска. Личное мнение. Как человек, как студент в прошлом. Не имеете морального права преподавать.
Натропанский побрел к выходу. Едва не оставил пальто и шляпу на вешалке. Снял, но одеваться под пристальными взглядами оперативников не стал, в руках понес одежду из кабинета.
— Ну и тип, — сказал Хромов, когда остались вдвоем.
— Еще какой, — согласился Шатохин.
