— Имеет. Косвенное, правда, но имеет. Помнится, вы отрекомендовались руководителем экспедиции ботаников одного из университетов. Так?

— Да. Тогда я там преподавал.

— И перебрались к нам.

— Это противозаконно?

— Ну что вы!

— Тогда зачем заострять на этом внимание?

— Как сказать, зачем. Конечно, я не отрицаю, сельхозинститут тоже хорошо, а все же менее престижно, мне кажется. Что за причина, можно узнать?

— Это допрос?

Профессор теперь не улыбался. Зрачки его светло-синих глаз, словно прихваченные морозом голубичные ягоды, излучали холод. В голосе угадывалось сдерживаемое раздражение.

— Вопрос, — подчеркнуто-вежливо ответил Шатохин, — на который ваше святое право не отвечать.

— Нет, я отвечу, — после некоторого раздумья сказал профессор. — Не сработался. Никто не застрахован от этого.

— Странно. Я думал — другое, — Шатохин смотрел в холодные глаза собеседника. — Если вы хорошо знаете историю вашей альма матер, в год открытия в числе других даров университету был преподнесен подарок — коллекция горного хрусталя. Два ящика. Коллекция значилась в инвентарных списках, выставлялась ненадолго на всеобщее обозрение к торжественным датам, юбилеям. С годами два факультета — геологический и медицинский — выделились из университета, стали самостоятельными вузами. А коллекция, шестьдесят минералов, в ходе образования новых институтов по нелепой случайности не перешла к геологам, осталась на биологическом факультете университета. Ботаникам, биологам ее показывать уже стало вроде как неуместно, на обозрение она перестала появляться. О ней мало кто имел понятие, да и в инвентаризационные ведомости минералы по небрежности прекратили вносить. Коллекция красивая. Поместить такую среди фешенебельной обстановки квартиры — будет украшением интерьера. И вот один человек решил, что факультету хрусталь — излишняя роскошь, забрал его домой. Сложил в портфель и унес. И даже стал хвалиться, как перешедшим от отца наследством. Так бы и держал у себя, как собственность, если бы не один старенький ученый, помнивший традиции и любивший коллекции. Ходил и осторожно, деликатно — боялся обидеть: все-таки люди науки — расспрашивал: не видели, не знаете? И тот, забравший, не видел, не ведал. Если бы не въедливые расспросы старого коллеги, не спешка нового владельца потрясать знакомых и друзей своим богатством, может, так бы и обошлось. Но... не обошлось. Поползли слухи о коллекции. Последовала проверка, возбудили уголовное дело. Экспертная комиссия оценила коллекцию в двадцать тысяч рублей. Срок за воровство на такую сумму был, казалось, обеспечен. Знаете, что спасло? Комиссия ошиблась: коллекция была под горный хрусталь. Далекие дарители не смошенничали, предупреждали, что из себя представляет подарок. Просто знак внимания, символ. Но это еще когда было. Новоявленный обладатель во все подробности не был посвящен. Цена, естественно, сразу во много крат упала. Тут с амнистией совпало. Уголовной ответственности удалось избежать. Словом, сравнительно счастливо выкрутился любитель хрусталя... Но как после такого позора оставаться в альма матер?

Шатохин умолк.

— Так-так, — барабаня пальцами по столу, заговорил Натропанский. — Понятно, в чей огород камень.

— Да, в ваш.

— Но зря. Сами же сказали: амнистия. Я много пережил, осознал. Так зачем же возвращаться? У древних римлян было золотое правило: нон бис ин идэм[11]. Изучали латынь, перевести?

— Не нужно. Я бы не стал задевать вашего самолюбия, не коснулся бы истории с минералами повторно, если бы вы после нее, как только что выразились, пережили и осознали. Не пошел вам урок впрок.

— Да, но...

— Не надо, — остановил Шатохин. — Действительно, наша встреча под Черданском и кража в вашей квартире мало связаны. Беру свои слова обратно. Но ваш нравственный облик — и в том случае, и теперь — вот где точки пересечения.

— Не совсем ясно, — сказал Натропанский. В голосе его сквозили выжидательные нотки.

— Возможно. Я не по писаному говорю. Просто на ходу подумалось о Черданске. Мы еще вернемся. Да... А сейчас переключимся на близкие события. Помнится, мне и следователю вы сказали, что одна из пропавших вещей — камзол с монисто, или просто монисто — отцовское наследство. Вы собирались сдать в музей, жалко было, дожалелись. Говорили?

— Да, — осторожно произнес Натропанский.

— И теперь продолжаете настаивать?

— Почему я должен отказываться? Что вы прицепились к одной вещи...

— Я бы на вашем месте отказался. Она никогда не принадлежала вашему отцу. Что вы его тревожите? То он владелец горного хрусталя, то экзотических одежд. Не был он ни собирателем, ни сельским учителем. В лесозаготовительной артели на валке работал. Славно работал. Не знаю, зачем вы ему профессию переменили. Для престижности, что ли? Вроде как вы — интеллигент второго поколения. И в первом можно быть порядочным человеком. А монисто, или точнее камзол, обшитый пуговицами, монетами, дешевыми брошками, вы забрали три года назад в Нарымском крае, находясь в очередной экспедиции ботаников. У тамошнего краеведа старика Аверьянова Ивана Фадеевича. Нет возражений?

Натропанский долго не отвечал. Потом, словно собравшись с силами, заговорил напористо:

— Хорошо, у Аверьянова я купил камзол с мелкими монетами и бляшками. Но какое ваше дело? Вам поручили найти виновных в краже моего имущества, а вы вместо этого лезете в мою родословную, разглядываете в лупу каждую мою вещь, каким путем она ко мне попала. Причем дорогие вещи — норковая шапка, столовое серебро — вас не волнуют, а полусгнивший грошовый камзол с пришитыми к нему несколькими пятаками и гривенниками, с поржавевшими брошками вдруг оказывается в центре внимания. По какому праву вы так себя ведете?

У Натропанского сдали нервы.

— Убавьте, пожалуйста, тон, — сказал Шатохин. — Не надо так бурно реагировать. А какими путями изобличать мошенников и спекулянтов, — по этому вопросу мы прежде с вами не советовались и, думаю, впредь не будем. Ну, а чтобы вы не говорили, будто все напраслина, я вам докажу.

Шатохин снял трубку, трижды крутнул диск телефона.

— Володя, зайди ко мне с нарымской кассетой.

Профессор сидел, не глядя на Шатохина.

— Кстати, за грошовый полусгнивший камзол, точнее, за то, что пришито к нему, вы назначили коллекционерам-нумизматам круглую сумму: восемь тысяч рублей, — сказал Шатохин. — И не пожелали уступить пятьсот рублей.

Шатохин умолк, в ожидании Хромова смотрел на дверь.

Лейтенант, появившись с портативным магнитофоном «Легенда», положил его на стол, кинув беглый взгляд на понурого ученого-ботаника, нажал на клавишу. В динамике магнитофона после короткого покашливания послышался старческий с хрипотцой голос.

— Так, про какой-такой камзол это ты спрашиваешь, паря, а?

— Начало на другой стороне, — сказал Хромов, останавливая запись.

— Пусть. Продолжение даже интереснее, — махнул рукой Шатохин.

Опять звуки магнитофонной записи наполнили кабинет.

— Разве их несколько было? — прозвучал напористый мужской голос.

— Камзолов-то? Я их пинжаками вообще-то называю, но ежли хочешь, пускай камзолами будут. Три. Два я ему передал, а еще один у меня. В Мыльджино отыскал. Прошлый год по большой воде на обласке туда ездил. Так, про какой ты пинжак?

— Из черного сукна с зеленой окантовкой. Полоска по бортам шириной с сантиметр. Сейчас я вам нарисую..

Голоса на пленке смолкли, слышалось легкое шуршанье.

— Узнаете? — спросил Шатохин профессора, пока длилась пауза. — Владимир Иванович, — кивнул на Хромова, — беседует с вашим земляком Иваном Фадеевичем Аверьяновым.

Снова на пленке послышалась речь.

— A-а, вон что! Гривенниками еще царскими, пятаками обшита одежда. Пуговками блестящими... Это по Киндаловой речке я плавал, у старухи Тухватулиной увидал. Сергей Васильевич мне потом грамоту почетную от музея прислал. У меня этих грамот, однако, пять штук.