— Лучше скажите, Лагунов, о моторах. Вы к этому непричастны, я знаю. Но впечатление сложилось, будто вам известно, кто украл. Ошибаюсь?

— Нет. Полукеев это. Ничтожный, никчемный человечишка. Он запоями страдает. Чувствует заранее приближение, на пропой припасает. Я случайно подсмотрел, как он прячет. Тут мне уезжать скоро, а он с этими моторами. На меня же тени подозрения с отъездом не должно пасть. Ну и...

— Написали анонимку.

— Думал, вы заберете моторы и успокоитесь, особо копаться не будете... Хотел еще написать, назвать Полукеева. Не рискнул.

— Эх, Лагунов, Лагунов, — Шатохин вздохнул, откладывая ручку. — Удивляюсь. Вы же представляете, где сидите, по какой причине. И вполне серьезно одариваете презрительными эпитетами других. «Ничтожный, никчемный». Вы-то какой? Смерть и кровь готовились сеять. И начали уже...

Лагунову было нечего возразить. Он сидел и глядел в одну точку в правом затененном углу кабинета.

Вздрогнул, обернулся на скрип двери. В кабинет входил начальник милиции майор Звонарев.

Порывистый, прижимающий к земле сочную высокую траву ветер, предвестник скорого дождя, подул внезапно. Возвращаться с луга под прикрытие густых веток в лес поздно. И до приплюснутой покатой крыши — навеса летнего загона для скота — не близко. Струи хлынут вот-вот, и продолжать идти как ни в чем не бывало тем же прогулочным шагом означало промокнуть до нитки. Тамара подала пример мужчинам. Махнув рукой в сторону навеса, побежала. В правой отставленной руке у нее корзина со смородиной. Шатохин бежал следом, видел, как подпрыгивают от тряски, словно приплясывают, в Тамариной корзине агатовые отборные ягоды. Корзина ведерная, полная, бежать тяжело. Он собрался было догнать Тамару и забрать ее ношу. Но Акаченок опередил. Обогнал, подхватил корзину жены. Дальше они бежали так: Акаченок с двумя корзинами впереди, Тамара следом, Шатохин — замыкающим. Высокая трава мешала разогнаться в полную силу, путалась под ногами, навес приближался медленно, а на помрачневшем небе сверкали молнии и погромыхивало. Пока в отдалении, но звук накатывался быстро-быстро.

Подсознательно Шатохин чувствовал: это сон. И в то же время не мог отделаться от ощущения реальности — так ярко, зримо представала панорама луга, вспыхивали зарницы, в беге метались по плечам, по темной зелени штормовки русые волосы Тамары.

Громовые нараставшие раскаты подкрепляли впечатление реальности происходящего. Но вот в эти раскаты врезалась чужеродная для предгрозовой погоды звонкая трель.

Звук телефонного звонка Шатохин умел выделять среди тысячи прочих, и он, этот звук, мигом вернул к действительности, заставил вскочить.

Телефон на столе настойчиво трезвонил, и одновременно сильный стук в дверь гулом отдавался в комнате. Вот откуда, оказывается, гром.

Долю секунды он колебался: открыть в первую очередь дверь или снять трубку? Прежде подбежал, скинул с петли крючок и уж после поспешил к телефону.

— Гнездилов у тебя? — услышал в трубке вопрос майора Звонарева.

Шатохин повернулся к двери. Водитель «уазика» сержант Гнездилов стоял на пороге.

— Да.

— Выезжай немедленно. — Голос начальника райотдела звучал нетерпеливо.

Ответить Шатохин не успел, майор положил трубку.

Шатохин мельком глянул на часы — начало седьмого. Вчера почти до полуночи задержался в райотделе, передавал дела Акаченку — все было в порядке. Что-то стряслось за истекшие шесть часов. Судя по немногословию, по интонациям Звонарева, очень серьезное, чрезвычайное.

Пока быстро собирался, пока ехали до райотдела, Гнездилов рассказал, что знал. Из ИВС — изолятора временного содержания — ночью бежали трое задержанных: Тарасов, Кульменев и Бердников.

Под изолятор приспособлен обычный деревенский бревенчатый дом. Запоры, окна, двери, полы в нем в должной исправности. Потолок тоже казался надежным, прочным. Но только казался. Двое из задержанных — местные. Сообразили, вспомнили, что в деревенских избах потолочные доски гвоздями не прибивают. Присыпают сверху землей да опилками, на том и держатся. Ночью без шума сняли штукатурку, оторвали дранку, надавили на оголившуюся доску. Она поддалась... Дежурный охранения заподозрил неладное, забил тревогу на рассвете — часа не прошло. Сбежавшие, по всей вероятности, уже далеко за селом, в тайге. Хан следа не взял, не сумел. Какой след, когда всю ночь, и сейчас тоже сеет мелкий дождик.

Да, дождик за кабиной сыпал и сыпал. Дворники стирали с ветровых стекол «уазика» капли. Старательно, словно аккуратная школьница губкой запись мелом с классной доски.

Больше сержанту ничего не известно. Да и какие еще подробности, если побег совершен совсем недавно?

Из троих, названных сержантом, Шатохин слышал лишь о Бердникове на оперативном совещании. Не то слесарь, не то электрик при районной больнице, был судим за хулиганство, года полтора-два назад освободился. Позавчера ближе к вечеру Бердников этот в крепком подпитии в переулке у продуктового магазина отобрал у женщины кошелек. Женщина пыталась защищаться. Бердников приставил ей к горлу охотничий нож, рукояткой крепко ударил по лицу и как ни в чем не бывало отправился в магазин за бутылкой. Вот за этот разбой участковый Долгушин по жалобе потерпевшей и доставил его в изолятор.

О Кульменеве, Тарасове, кто такие, как ни пытался, не мог вспомнить. Впрочем, что ломать голову, сейчас выяснится.

В кабинете у Звонарева, кроме него самого, находились уже его заместитель Зяблов, начальник паспортного отделения Крутиков, следователь райотдела Лунева, прокурор района Круглов и председатель райисполкома Душечкин.

Прокурор, когда вошел Шатохин, о чем-то тихо переговаривался со Звонаревым. Повернулся к двери, сказал своим басовитым приглушенным голосом:

— Начальник розыска является последним.

— Двенадцать минут после звонка прошло, — ответил Шатохин, бегло глянув на часы.

— Капитан с сегодняшнего дня уже не начальник. Акаченок на его месте, — заметил Звонарев, закуривая очередную папиросу. Курящим среди присутствовавших был он один, но этого достаточно, чтобы в кабинете стойко висел дым.

— Как так? — удивился прокурор.

— Забирают от нас в крайуправление. Подписан приказ о назначении старшим оперуполномоченным краевого уголовного розыска, — объяснил начальник милиции.

— Могли поставить меня в известность, — буркнул прокурор.

— Вы из отпуска вчера вернулись, — заметил председатель райисполкома.

Раздался звонок, и майор поспешно взялся за трубку. Слушал, глубоко затягивался. Между затяжками повторял одно слово: «Так...»

— Возвращайся, — сказал наконец, положил трубку.

По лицу его видно было, новости он получил худые. Майор вдавил окурок в пепельницу, взял новую беломорину, в волнении поднялся, сел. Все смотрели на него выжидательно, Зяблов нервничал. Изолятор, откуда совершен побег, в его непосредственном подчинении. Вместе с майором заместитель несет главную ответственность за допущенный промах. Зяблов побледнел, потом щеки разом покрылись багровыми пятнами.

Майор овладел собой быстро, заговорил:

— Акаченок звонил. От Бердниковой. Она фельдшерица, телефон имеет на квартире. Муж, Михаил Бердников, по ее показаниям, был дома от трех до трех пятнадцати. Забрал охотничий нож, малокалиберку, двухстволку, весь боезапас к ним. Из съестного прихватил две буханки хлеба, консервы, крупу. Рюкзак целый. Кое-что из одежды. И исчез. Записку в одно слово настрочил: «Расквитаемся».

— Это очень серьезно, — сказала следователь Лунева. — Вчера на допросе он сыпал угрозами. Говорил, что если удастся уйти, то и Хомутовой, потерпевшей, отомстит за то, что в милицию кинулась, а не подождала, пока он протрезвится, не пришла к нему полюбовно уладить. И Долгушину за арест, и председателю охотобщества Бусыгину, и вообще кому успеет. Я предупреждала, что магнитофон включен, он сказал: «Плевать, хоть на телевизор пиши». Озлоблен.