— Ту, что у Кудимова? — справился Шатохин.

— Не уточнили еще. То, что мы разглядывали, по указанию мужа, она снесла Алатаеву. В общем, белых пятен почти нет. Сейчас же с вахтовиком потолкуем, и на сегодня будет с нас. Да, Алексей, Звонарев просил зайти сразу, как появишься. Он у Луневой в кабинете.

— Знаю.

В кабинет следователя, находившийся рядом с его, восьмым, Шатохин вошел как раз в самый разгар допроса школьного завхоза.

Одетая в форму, коротко стриженая, заметно осунувшаяся за эти дни Лунева вела допрос. Майор, тоже усталый, бодрящийся, сидел чуть поодаль, справа от письменного стола, на одном из выстроившихся в рядок стульев.

Лунева кивнула Шатохину, майор показал на свободный стул рядом с собой. Алатаев обернулся, поглядел на нового человека настороженно, как бы оценивая, какая опасность или просто неожиданность может исходить от него.

В кабинете было прохладно. Печь если и топили, то утром; давно выстудило, но на лысой голове завхоза блестел в свете электрической лампочки пот. Он не утирал лысину, в меру сил делал вид, будто происходящее относится к нему постольку-поскольку.

Шатохин сел рядом с майором, невольно несколько секунд изучал лицо завхоза, известное по фотоснимкам. Наяву Алатаев выглядел несколько старше. Около глаз — мешки. Сами глаза — мутноватые, видимо, от бессонницы. «Как у несвежей рыбы», — невольно пришло на ум сравнение. Хотя, может, и не бессонница виновата. Виденные снимки все-таки пяти- или даже семилетней давности.

С приходом Шатохина возникла небольшая пауза. Лунева вынула из ящика письменного стола конверт, положила перед собой, продолжала:

— Не понимаю, гражданин Алатаев, на что вы рассчитываете? Просто неразумно себя так вести. Может, надеетесь, поговорим да отпустим вас с миром? Напрасно. Зачем-то утверждаете, что фолианты купили.

— Купил, — быстро сказал завхоз.

— А Бердникова созналась, что передала их вам. Не бескорыстно, не из большого уважения. Что ж, будет очная ставка с ней и с Фокичевой.

— Мало ли наговорят.

— Несерьезно. Пожилой человек. В вашем положении говорить и говорить, а вы отнекиваетесь. Как в детсаду.

— Фолианты купил в Шаламовке.

— Да-да, у случайного, проезжего человека. А иконы вам подарила три года назад недавно умершая бабуля. Уже внесено в протокол.

— Не было никаких даров, — со вздохом сказал Алатаев.

Лунева с нарочитой медлительностью взяла конверт, извлекла оттуда несколько снимков. Насколько мог издали разглядеть Шатохин, на фотографиях был какой-то дом.

— Узнаете? — повернула снимок изображением к Алатаеву следователь.

Завхоз молчал. Пальцы отстукивали по колену ритмическую дробь.

— Это ваш дом в крайцентре, — продолжала Лунева. — По улице Сенной, тридцать три. Особняк приобретен вами в прошлом году двадцатого января за шестнадцать с половиной тысяч. Дорого, но стоит того. С центральным отоплением, с ванной, канализацией и прочими удобствами. Не будем перечислять все достоинства вашей собственности. Нам надо выяснить — на какие средства куплен?

Алатаев с ответом не спешил. Майор вынул записную книжку, на чистом листке написал:

«Звонили из управления, требуют немедленного твоего вылета. Билет взят на утро. Иди собирайся. Доведут без тебя, главное сделано».

Шатохин прочитал, взял у начальника райотдела книжку, черкнул: «Понял».

Можно было уходить, но он медлил. Что у Алатаева собственный дом в краевом городе, было новостью, и он подождал, будет завхоз открещиваться или благоразумие хоть на этот раз победит.

— Ну и купил. Допустим. Что плохого? — с вызовом посмотрел на следователя Алатаев.

— Вы невнимательны, — последовало в ответ. — Мы ведем речь, на какие деньги?

— Мало кто в моем возрасте не имеет сбережений на старость.

— Сбережение сбережению рознь. На ваших книжках, — Лунева сделала акцент на слове «книжках», — денег еще куда больше, чем стоит дом.

— Это что, преступление, что я копил, а не транжирил деньги?

— Оставьте в покое свою рачительность. Мы посоветовались, связались кое с кем, — Лунева посмотрела на майора, — и, знаете, склоняемся к выводу, что сбережений у вас нет. Есть дары тех благодарных, кому вы устроили липовые документы.

— Ну, вы гнете, однако...

— Да-да, не надо делать оскорбленное лицо. Думаю, постепенно вы во всем признаетесь. Нет — сами дойдем до истины. За фальшивыми документами вряд ли бы стал обращаться тот, у кого срок наказания малый. Расходы, да и жить впредь под чужим именем — тяжело. Проверим уехавших судимых.

Алатаев молчал.

Завхоз Шатохину был понятен и неинтересен. Он поднялся.

— Заставка в рукописной книге отклеена — ваша работа? — спросил перед тем, как выйти.

Алатаев даже не удостоил взглядом оперативника. И без того слишком много вопросов свалилось на его голову.

Шатохин постоял в пустом коридоре. Идти не к кому. Все, находившиеся в райотделе в этот вечерний час, заняты. Заглядывать к ним — только мешать. Действительно, его работа здесь закончена.

Последнее, что связывает с Нежемским райотделом, — ключ от кабинета. Сдать — и всё. Уйти, не заглянув? Нет. Он подбросил на ладони ключ, отпер дверь с потускневшей медной цифрой «8».

Включив свет, сел за стол. Вот и прощается. Обвел взглядом кабинет. Задержал глаза на стуле с отломленной ножкой. Год простоял в углу. Собирался выкинуть, так и не собрался. Теперь уж на усмотрение нового хозяина. Завтра Акаченок переместится сюда. Мог бы уже занять кабинет, по должности положено, из деликатности медлил.

Жалко расставаться. Со Звонаревым, с Луневой, с Гнездиловым, с Акаченком.

Будет ли он им писать? Вообще, не любитель посылать открытки и письма. Поначалу изредка, конечно, будет. До лета. Пока они в Нежме. Летом разъедутся все, кто куда. Нежма станет дном водохранилища...

А вот Черданск сохранится на карте. И Марии Ольджигиной он писал бы. Да теперь не напишешь...

Он вспомнил свой предпоследний приезд в Черданск, отказ Марии сообщить координаты потайных избушек, в которых мог бы прятаться бежавший Михаил Бердников. Вспомнил, как удивился по этому поводу. Подумать только: едва удержался, чтобы не высказать слова упрека старой таежнице! А ведь Мария, скрывая местоположение избушек, хотела оградить его и других сотрудников милиции от снайперских выстрелов Бердникова...

Удалось. Оградила. Только сама... Представил свежий холмик под елкой, подвешенную около могилы дулом вниз берданку...

Пора идти. Он направился к двери, погасил свет, но, берясь за ручку, вспомнил, что оставил ключ на столе, в полумраке пошел за ним. Взяв поблескивающий хромированный ключ, приблизился к окну. В доме напротив окошки светились голубоватым светом. Там отдыхали после рабочего дня, смотрели телевизор.

На улице дождливо, ветрено. Оголенные ветки рябины скребли по стеклу. Ягод не было. Упали, надломившись под порывом ветра, или птицы склевали?..

«Хватит. Прощание затянулось», — сказал себе Шатохин, решительно отстраняясь от окна.

Синева вечерних сумерек еще не обозначилась на улице. На макушке лиственницы за окном были четко видны нежно-желтые хвоинки, но по кабинету уже поплыла полумгла. Шатохин оторвался от бумаг, отложил ручку, несколько секунд смотрел за окно, потом перевел взгляд на часы. Без десяти шесть. На шесть он назначил встречу учительнице Хусаиновой. Нужно было подготовиться.

Он включил свет, придвинул к себе тоненькую картонную папку, развязал тесемки, вытащил верхний, заполненный крупным стремительным почерком листок мелованной бумаги. Это было заявление на имя начальника краевого УВД от учительницы городской средней школы № 28 Хусаиновой Дианы Хамитовны. Шатохин помнил содержание заявления наизусть и все-таки непроизвольно опять заскользил глазами по строчкам.