«22 сентября, — писала учительница, — на своей даче в пригородном поселке Саврасино погиб Алексей Георгиевич Симакин. Ваш сотрудник тов. Лузин, который занимался установлением причины смерти А. Г. Симакина, пришел к выводу, будто произошел несчастный случай в связи с злоупотреблением алкоголем. По мнению тов. Лузина, случилось следующее: А. Г. Симакин опьянел, на подоконнике стояли две сходные по форме бутылки: одна с коньяком, другая — с чемеричной настойкой. Симакин якобы просто перепутал бутылки, налил себе полный стакан и выпил не из коньячной бутылки... После этого сердце не выдержало. Я вовсе не хочу отрицать, что А. Г. Симакин в тот вечер был нетрезвым, но сильно сомневаюсь, чтобы он перепутал бутылки. Считаю, что смерть Симакина вовсе не несчастный случай, как хочет представить тов. Лузин. У меня нет этому доказательства, но убедительно прошу рассмотреть мое заявление и разобраться».
Начальник отдела полковник Пушных передал Шатохину это заявление вместе с другими материалами, касающимися смерти Симакина, вчера вечером. Шатохин, не откладывая, прочитал все документы. Лузин вроде все проделал, как нужно. Установил в первую очередь, что чемеричной настойкой садоводы пользуются при опрыскивании кустарников от насекомых и она есть почти на каждой даче в Саврасино, подтвердил склонность Симакина к периодическим крепким выпивкам, исключил наличие врагов. Даже бывшей женой Симакина, которая после развода переехала в Уфу и вскоре во второй раз вышла замуж, поинтересовался. Нигде ничего подозрительного. Следов насильственной смерти нет. К самоубийству Симакин не был склонен, хотя и большим жизнелюбием после развода не отличался. Скорее всего и есть несчастный случай.
Однако что-то же заставило Хусаинову написать заявление?
Читая его, Шатохин представлял учительницу женщиной энергичной, подвижной, из тех, что с охотой берут на себя чужие заботы, а за себя в нужный момент и подавно умеют постоять.
Хусаинова оказалась другой. Вошла довольно нерешительно, поздоровалась тихим голосом и остановилась, тонкими пальцами перебирала ремешок дамской сумочки.
На вид ей было лет двадцать восемь. Внешность ничуть не соответствовала ее татарскому имени. Густые волосы — светлые, нос прямой, чуть длинноватый, губы рельефно очерчены. И все-таки что-то национальное, татарское, проскальзывало. Шатохин не вдруг сообразил: косо поставленные глаза. Именно разрез глаз придавал лицу притягательность, миловидность.
Шатохин привстал, жестом предложил посетительнице садиться. Хотел и подбодрить ее, но она уже освоилась, заговорила:
— Вас, наверное, в первую очередь интересует, кем приходится мне, — она поправилась, — кем приходился мне Симакин? Полковнику я сказала, что невеста, но это неправда. Мы с Алексеем... Словом, юридически мы чужие люди...
Вот что ее смущало: неопределенность положения по отношению к Симакину. Она сомневалась, что в качестве просто знакомой имеет право вступаться за него. Видимо, и встречи с Лузиным сказались. Чем-чем, а деликатностью лейтенант не отличался.
И все-таки написала заявление.
— Нет-нет, Диана Хамитовна, — поспешно ответил Шатохин, — родственные отношения ни при чем. Вы написали заявление, вот что главное. Я прочитал материалы. Вы утверждаете, что нелепая случайность исключена. У вас, видимо, есть причины сомневаться? Какие?
Хусаинова молчала.
— Вы давно были знакомы с Симакиным?
— Нет. С весны...
— Диана Хамитовна, вот посмотрите, — Шатохин вынул фотографию из папки, — снимок стола и подоконника. Видите, как близко стоят друг от друга бутылки.
Хусаинова взглянула мельком, промолчала.
— Он часто выпивал?
— После развода стал иногда. Такое бывает. Мы с мужем тоже развелись. Вы не подумайте, что и я...
— Хорошо, пусть несчастный случай вы исключаете, — сказал Шатохин. — Но ведь тогда убийство. А за что?
— Понимаю, что вы хотите сказать. Меня уже спрашивали, — не сразу отозвалась Хусаинова. — Но ему никто не угрожал, не жаловался он ни на что такое последнее время... Ума не приложу, почему он в тот день оказался на даче.
— Он не собирался?
— Вообще-то он туда в любую свободную минуту ездил, — Хусаинова поправила волосы, чуть откинулась на спинку стула. — Очень любил бывать там. Всё на даче своими руками сделал. Разводился, машину и все, что было в квартире, отдал, только чтобы жена не претендовала на дачу. Да... В тот день он позвонил мне, сказал, что у него дела. А утром он зайдет в восемь — это уже двадцать третьего — и поедем на дачу. В Саврасино.
— Он всегда так заранее предупреждал?
— Да нет... Не припомню вообще-то... По-моему, нет.
— А про дела что сказал? Имел в виду работу или другое? По хозяйству, скажем?
— Не помню. Он не уточнял. А я значения не придала.
— Понятно... У него были близкие друзья?
— Один. Алексей со многими в хороших, приятельских отношениях был, а друг один. Рогожин. Он в НИИ электроники работает. Они с Алексеем со студенчества друзья.
— Симакин в институте учился?
— Почему учился. Он закончил институт. В одной группе с Рогожиным.
— Вот как. И работал в телеателье линейным мастером?
— Да...
2.
Разговор с учительницей Хусаиновой продолжался около двух часов. Ничего нового, что хоть в самой малой мере могло бы поколебать вынесенное Лузиным заключение о несчастном случае, не было сказано.
Шатохин смотрел на учительницу, силился понять: какие чувства двигали ею, когда она писала свое заявление? Возможно, крылось в этом одно нежелание примириться с самим фактом смерти. Почему бы нет? Хотя ее отношения с Симакиным и определялись как просто знакомство, она, видимо, надеялась, что рано или поздно они поженятся. И вот все оборвалось. А бессилие изменить непоправимое у иных людей вызывает еще и не такой протест, Шатохин по опыту знал.
Однако вполне возможно, и он не имел права исключать этого, что поверить в случайность смерти мешает Хусаиновой присутствие какой-то глубоко личной детали в отношениях с Симакиным. Мог быть мимолетный взгляд, слово, обещание. Взгляд, утверждающий, что все будет хорошо. Безмолвное обещание беречь себя. Хусаинова любила, а любящий человек любые мелочи воспринимает остро. Хусаинова могла забыть эту малую деталь, однако подспудно она продолжала тревожить, заставляла действовать.
Не откладывая, Шатохин решил побывать в Саврасино.
Старинное, распавшееся лет двадцать назад сельцо, на месте которого теперь стояли дачи, было в часе ходьбы от восточной окраины города. Дачи стояли по берегам небольшой речки Шальки. Берега высокие, холмистые, с проглядывающей кое-где скальной породой. Кругом кедр да пихта. Густая россыпь домиков была и на горках, и в низинке вдоль берега — прямо среди хвойных деревьев.
Утро выдалось солнечное, теплое. Шатохин шагал по поселку, с удовольствием вдыхая напоенный хвоей воздух, любуясь разноцветными домиками.
Дачи с номерами за триста были на противоположном берегу. По подвесному мосточку, сохранившемуся от саврасинцев-сельчан, Шатохин перешел стремительную речку, поднялся на поросший кедром холм.
При взгляде от речки холм казался нетронутым. Стоило же на него взойти, и в просвете между кедровыми деревьями замелькали домики, целая дачная улица.
Триста вторая дача, симакинская, была в самом ее начале. Каждый домик в Саврасино был по-своему хорош — симакинский отличался особой, сказочной красотой. Шатохин невольно замер перед невысокой штакетниковой оградой.
Небольшой теремок, срубленный из тщательно подогнанных одно к одному гладких бревешек, весь был украшен деревянной декоративной резьбой. Она вилась по наличникам окон, по столбикам-кронштейнам, державшим козырек крыльца, по карнизу; розеткой-«солнышком» возникала на фронтоне, плавно перетекала в металлическую крышу — шатровую да чешуйчатую. Шатохин от удивления цокнул языком, так все в меру и к месту было, так удачно резной декор вписывался в нетронутую хвою. Шатохин не спросил у учительницы, что влекло Симакина на дачу, — теперь было понятно.
