Любуясь деревянными узорами, Шатохин невольно пожалел бывшего владельца дачи. Руки у него действительно были золотые. И в трудолюбии, в завидном терпении отказать ему нельзя. Шатохин нахмурился, приметив крохотную бирку на двери, означавшую, что дача опечатана; перевел взгляд на соседний участок.

Пока он разглядывал симакинский домик, за ним наблюдали. Пожилые мужчина и женщина, оба седые, полные, одетые в одинакового голубого цвета куртки делали вид, будто заняты кустами смородины. Однако конспираторами они были плохими. Поминутно то один, то другой вскидывали головы, смотрели на Шатохина. Он знал, что это соседи с триста третьего участка — семейная чета, пенсионеры Гребенюковы. Собственно, ради встречи с ними Шатохин и приехал в Саврасино, верно рассчитав, что в погожий осенний день вероятнее всего найдет стариков за городом.

Видимо, по мнению пожилых людей, Шатохин подозрительно долго задерживался около домика. Гребенюков воткнул в землю штыковую лопату, снял верхонки и, огибая кусты малины, уже связанные на зиму в пучки, направился к забору. Жена его оставалась на месте, глядела то на Шатохина, то на мужа.

— Нравится дом? — спросил Гребенюков, приблизившись к забору. В голосе его сквозила настороженность, глядел он пристально, оценивающе. После того, что случилось на соседской даче, такое поведение естественно.

Затягивать неприятную сценку было лишним.

— Я из милиции, — сказал Шатохин.

Облегчение промелькнуло на лице Гребенюкова. Прежде чем Шатохин успел вынуть из кармана, предъявить удостоверение, он, обернувшись к жене, поспешил сообщить:

— Маша, товарищ из органов.

Гребенюков пошел вдоль забора, указывая рукой, где калитка.

— Представляете, — говорил он тихо, — еле уговорил нынче Марью Андреевну поехать со мной. Без ночевки, разумеется. На ночь оставаться в Саврасино ни за какие блага не соглашается. Боится, приснится...

— Вы первый увидели Симакина? — спросил Шатохин.

— Ну да, да, — согласился Гребенюков. — Мы с Машей тогда около десяти приехали. Слышу, у Алексея приемник транзисторный включен, музыка играет. Зайду, думаю. Мы запросто всегда, без церемоний, друг к другу заходили. Гляжу, он на веранде... Мне про смерть, как она выглядит, объяснять не нужно: всю Отечественную в пехоте провоевал...

— Дверь заперта изнутри была?

— Нет. Он никогда не закрывался, если один.

— А последний раз давно его видели, перед смертью?

— Неделю назад, пять ли дней? С Диной они были. Славная женщина.

— Гости у него часто здесь бывали?

— Да какие гости — соседи. Заходили, особенно, как один остался. Ирина-то с норовом, гостей не жаловала, а он всегда за компанию.

— А в тот вечер был кто-нибудь, не слышали?

Гребенюков отрицательно покачал головой.

— Мы уж тут между собой — соседи — говорили. Не был никто. Летом ночуют, пока ночи теплые, пока урожай не собран.

Так, разговаривая, они подошли к жене Гребенюкова. Шатохин поздоровался с ней. Все трое сели на лавочку под молодым кедром, на макушке которого виднелось несколько шишек.

— Когда его увидели, — поглядев ввысь, в густую крону дерева, спросил Шатохин, — странного, подозрительного не отметили?

— Отметил, сразу бы сказал, — быстро ответил Гребенюков. — До вас справлялись сотрудники. Напрасно вы думаете что-то такое. Неловко о мертвом, но сам виноват. Говорил ему, будешь так прикладываться, до моих лет не доживешь. А он вот... — старик вздохнул, умолк.

— Часто выпивал?

— Меры не знал. Может, с Диной бы выправился... Что теперь толковать без пользы.

— Петька Сапрыкин ему помог, можно сказать, — вмешалась жена Гребенюкова. — Он на фармзаводе экспедитором работает и тянет оттуда чемерицу, настойку то есть, канистрами. Как своей распоряжается, продает. Все Саврасино снабжает отравой. Весной у соседей, взгляните, вон красная крыша виднеется, — привстала, указывая пальцем, — мальчонка тоже нечаянно выпил этой чемерицы. Хорошо хоть молоко было, отпоили сразу, а то бы, как Алексей...

— Большой мальчик? — спросил Шатохин.

— В этом году в школу пошел.

— Во второй уж класс, — поправил муж.

— Пусть во второй, — не стала оспаривать, согласилась Гребенюкова. — Какая разница?

— Значит, Сапрыкин таскает с завода чемеричную настойку и продает дачникам? — уточнил Шатохин.

Гребенюковы кивнули разом.

— А Симакин давно купил у него?

— Да сразу после майских праздников. Вся улица тогда покупала, сезон. Да, Маша? — Гребенюков, ища подтверждения своим словам, повернулся к жене.

— Тогда, — кивнула старая женщина. — Сапрыкин еще с канистрой ходил по участкам, разливал всем.

— И те, у которых мальчик выпил, тоже в тот день купили?

— Масленко-то? Конечно. Я же говорю, вся Хвойная улица покупала. Наша улица среди кооперативщиков Хвойной именуется. Ниже вон Заречная, а за мостками — Береговая...

— Алексей как раз на крыше сидел, — терпеливо выждав, пока муж закончит, заговорила Гребенюкова. — Он, пока такую игрушку из своего дома сделал, раз пять на одном карнизе резьбу поменял. Туг Сапрыкин подошел. Ну, Алексею слазить неохота, кинул моему трешницу, попросил: «И на меня возьми пару бутылок. На подоконник на веранде поставь». Федор Матвеевич и сделал, как просили. Зачем брал, — непонятно. Так ведь к ним и не притрагивался. Судьбу свою купил, выходит...

— При чем здесь судьба. Нам ведь тоже эта проклятая настойка не нужна оказалась, а взяли, — возразил муж.

— Так я хоть бутылки запрятала подальше. Не как у него, на виду, руку протяни, — живо парировала Гребенюкова.

— И теперь целы? — спросил Шатохин.

— Конечно, куда денутся. В подполье стоят.

По верху, по макушкам деревьев пробежал ветерок. Смолистая некрупная шишка упала на землю в трех шагах от лавочки. Шатохин встал, подобрал шишку, перекинул с ладони на ладонь, будто взвешивал.

— Хорошо у вас здесь жить, — сказал, оглядываясь, щурясь от солнца.

Старикам похвала пришлась по душе. Федор Матвеевич выразительно поглядел на жену. Она и без того вспомнила уже, что от нее как от гостеприимной хозяйки требуется. Проворно, несмотря на свою тучность, поднялась.

— Сейчас самовар поставлю, — сказала. — Будем пить чай с вареньем. У нас облепиха своя второй раз плодоносит.

— С удовольствием попробую, — сказал Шатохин, что понравилось еще больше, нежели похвала дачному местечку. — Только... Марья Андреевна, — окликнул, остановил он заспешившую в домик за самоваром хозяйку, — одна просьба: вы мне не отдадите бутылку? Ту, из подполья?

— Можно даже обе, — охотно согласилась хозяйка. — Мы две брали.

— Спасибо. Канистра-то одна была?

— Да.

— Тогда достаточно пока одной...

Всё — и то, что некий экспедитор Сапрыкин торговал чемеричной настойкой, и то, как она была куплена, куда, кем поставлена, кто первый обнаружил мертвым хозяина триста второй дачи в Саврасино, — все это было не в новость Шатохину: знал из прочитанных материалов. Но вот такая маленькая деталь, что мальчик семи или восьми лет по фамилии Масленко весной нечаянно выпил несколько глотков настойки, — эта деталь отсутствовала. Она могла оказаться ровным счетом ничего не значащей, но не принять ее во внимание Шатохин не мог.

Распростившись с четой Гребенюковых, через полтора часа Шатохин уже снова был на окраине города.

Повесив на крючок в телефонной будке авоську с бутылкой и пол-литровой баночкой облепихового варенья (подарок, от которого не удалось отказаться), он звонил на квартиру к судмедэксперту Добрынину.

Протяжные гудки плыли в пустоту, трубку долго не снимали. Шатохин бросил бы затею дозвониться в воскресный день, если бы не знал слабости Добрынина: в выходной поспать, понежиться в постели до полудня. Пока было начало двенадцатого, и Шатохин не терял надежды. Наконец терпение его было вознаграждено.

— Алло, — услышал он густой баритон Добрынина. Голос звучал недовольно и нетерпеливо.