Шатохин назвался, поспешил спросить:

— Помнишь на даче в Саврасино несчастный случай?

— Конечно, дней десять назад. Симкин, кажется.

— Симакин, — поправил Шатохин. — Алкогольное отравление исключается?

— Какое алкогольное. Помню, он выпил. Но для такого мужика — слону дробина. Отравы какой-то глотнул. Если материал у тебя — там есть заключение. Ошибка исключена, гарантирую.

— Да, я видел. Есть маленькое «но». Твоя помощь требуется.

— Подходи в понедельник с утра.

— А если сейчас?

— А сейчас выходной. Жена в машине ждет. Посмотри в окно, день какой. Последняя возможность набрать грибов. — Добрынин сделал ударение на слове «последняя». Отказывать он не умел, и скрытая просьба оставить его в покое сквозила в интонации.

— Больше часу не отниму, обещаю, — сказал Шатохин. — А жене за ожидание — баночка облепихового варенья. Очень вкусное.

— Ладно, — после продолжительной паузы сдался Добрынин. — Буду через полчаса.

Когда Шатохин в переполненном автобусе добрался до бюро экспертизы, темно-зеленые добрынинские «Жигули» уже стояли во дворе. Сам Добрынин в плаще и берете сидел в своем кабинете, хмуро поигрывая ключами от машины.

— Зовет, еще и ждать себя заставляет, — проворчал судмедэксперт. — Что у тебя сверхсрочное стряслось?

— Вот, — Шатохин протянул бутылку.

Добрынин взял, посмотрел на свет, меланхолично ключиком сковырнул пробку, понюхал.

— Ну и что, — сказал, ставя бутылку на стол, — чемеричная водная настойка.

— Такой же отравился Симакин?

— Ну нет, — с усмешкой возразил Добрынин. — Если в этой нет других примесей и он бы такой же отведал, при его организме, в худшем случае, недельку животом бы маялся. Та — спиртовая была, и концентрация раз в пять-десять, по цвету сужу, повыше.

— Уверен?

— Абсолютно. Ну, не абсолютно, так на девяносто девять процентов.

Добрынин поднялся, достал из шкафа папку, полистал, показал Шатохину:

— Вот данные вскрытия, вот анализ настойки из недопитой бутылки, вот — из полной. Показатели идентичны. Концентрация очень высокая. Достаточно выпить стопку — паралич дыхания обеспечен.

— Сильно, — сказал задумчиво Шатохин. — Нет, нужно срочно повторить анализ. И из этой бутылки, — кивнул он на принесенную, — взять пробу. Понимаешь, если ты не ошибаешься, то это не несчастный случай, скорее всего.

— Поехали, — со вздохом сказал Добрынин.

— Куда поехали?

— За лаборанткой. И к Егоровой заехать нужно. Бутылки в комнате вещественных доказательств находятся. Без нее как возьмем?..

Добрынин оказался полностью прав. Спустя четыре часа он сам с нарочито-безразличным видом передал Шатохину письменное доказательство своей правоты — настойка, взятая у Гребенюковых, и та, которой отравился Симакин, разительно отличались.

Убийство? Шатохин вглядывался в неровные размашистые строчки добрынинского почерка, размышлял.

Пожалуй, утверждать категорически, что убийство, — преждевременно. Важно еще встретиться с вороватым экспедитором с фармацевтического завода. Вдруг да после майских праздников он продал владельцу триста второй дачи новую порцию настойки, покрепче. Исключить такое напрочь нельзя, однако сомнительно. На дачу Симакин ездил заниматься резьбой по дереву, садовод из него был никудышний, и настойку он купил за компанию. Одна стояла, стояла — вылил, другую приобрел и налил? Нет-нет. И не убирал Симакин бутылки в укромное место, скорее, потому, что не видел в них опасности. Конечно, не видел. И кроме того, был уверен, что по ошибке никогда не возьмется за ненужное. Да, пожалуй, так. Резьба тончайшая. Каждое движение должно быть точным, взвешенным. Чуть ошибся, и орнамент загублен. И телевизоры ремонтировал — эта работа не любит, не терпит резких движений. Не эту ли постоянную выверенность движений имела в виду Хусаинова, когда писала свое заявление?

Да, но, однако же, Симакин выпил. Знал, нет ли — что́, но выпил сам. Кто-то подлил ему в стакан, а потом подменил бутылки? Возможно. Но кто и зачем? Не за здорово же живешь? В полдень или чуть позже он позвонил учительнице и сказал, что завтра утром зайдет к ней, поедут на дачу. Раньше не звонил. Случайность? Вполне допустимо. А может, подстраховывался? Раз они утром рано вместе поедут на дачу, значит, ночевать он там не будет. Если он вдруг зачем-то ей потребуется и она вздумает найти его, пусть не пробует искать на даче.

Нужно постараться узнать, чем Симакин был занят во второй половине дня. Последнего своего дня. Да, но это завтра, в понедельник. А нынче? Не стоит терять времени. И так его столько безвозвратно потеряно. Исправлять ошибку нужно. Если она есть, конечно. С учительницей пока повторно встречаться незачем, к сказанному нового она не добавит. А вот с институтским другом Симакина, с Рогожиным, повидаться стоит.

Добраться до дома, где жил Рогожин, было делом пятнадцати минут: дом стоял в трех троллейбусных остановках от управления.

Шатохин не спешил, решил пройтись пешком. Больно хорош был этот солнечный вечер затянувшегося бабьего лета. Улицы полны народу; казалось, весь город покинул свои квартиры. Часто мелькали в толпе букеты из черемуховых и рябиновых веток, корзинки с опятами и волнушками. Горожане на склоне воскресного дня возвращались из пригородных лесов, с садовых участков. Едва ли Рогожин в такой день дома.

Шатохин не спеша поужинал в своем любимом кафе у центрального кинотеатра, еще побродил, понаблюдал, как загораются огни в густеющей синеве вечера, и только ближе к восьми зашагал к дому Рогожина.

Дверь квартиры открыл сам Рогожин, мужчина около тридцати пяти лет, высокий и плотный, с волевым крупным лицом. Шатохин правильно поступил, оттягивая поход к нему. Хозяин вместе с семьей вернулся домой буквально несколько минут назад. В углу в прихожей лежал туго набитый рюкзак, кинутая на него охапка черемуховых веток с агатовыми капельками ягод; у входа — две пары женских резиновых сапожек. Сам глава семейства, еще не успевший переодеться, предстал перед Шатохиным в видавшей виды штормовке, наверняка помнившей студенческие годы владельца, в сапогах с короткими раструбами.

— Входите, — пригласил Шатохина тоном, будто они договаривались о встрече и тот появился в точно назначенное ему время. По одному этому слову можно было понять: гости в этой квартире бывают часто и их привечают.

— Интересуюсь вашим другом Симакиным, — сказал Шатохин, войдя.

Рогожин оценивающим коротким взглядом посмотрел, сказал:

— Вроде товарищ от вас уже разговаривал со мной. — После короткой паузы прибавил: — Если необходимо еще, то, пожалуйста, пройдите в комнату. Подождите чуть.

Шатохин вошел в комнату с балконом. Дверь на балкон была открыта, прохладный ветерок колыхал штору. Осмотрелся, пока хозяин отсутствовал. Обычная главная комната в квартире городского интеллигента — со стеллажом книг во всю стену, с софой, двумя креслами и торшером, со столом у окна. Несколько расставленных по полочкам безделушек, раскиданных мелких скатерок, три-четыре росточка зелени — все это, сотворенное женской рукой, делало комнату уютной и обжитой.

Хозяин не заставил себя долго ждать, появился в комнате уже без штормовки и сапог.

— Сейчас жена приготовит кофе, — сказал он. Закрыл балконную дверь и сел в кресло, приглашая Шатохина следовать его примеру.

— Так что бы вы еще хотели узнать об Алексее?

— Прежде всего, почему он, имея диплом, работал линейным мастером в ателье?

— Не просто диплом, — сказал, уточняя, Рогожин. — Красный, с отличием. А ответ банальный — деньги. До четвертого курса не встречал человека, которого бы, как Алексея, меньше всего интересовали деньги. Шахматы, волейбол, резьба по дереву, наука, конечно. В НСО[5] — он староста, работы его вне конкуренции. Потенциал — самый высокий. Словом, с любой стороны взять — перспективный. И вот появляется первокурсница Ирина. Талантов никаких, зато первая красавица в институте. Он влюбляется по уши и женится. Ему завидуют — всё при нем. Они действительно первое время живут душа в душу. Перед его дипломированием рождается у них дочь. У молодого папы красный диплом — гарантированное место на кафедре. Ура?! И тут выясняется, что в институте он не остается. Ирина, оказывается, уже распорядилась его будущим. Он должен прилично содержать семью. Он хорошо знает телеаппаратуру, поэтому возьмет свободный диплом и пойдет в ателье, поработает мастером. Нас было трое друзей. Игорь Иваненко еще, на телевизионном в Минске работает сейчас. Мы с Игорем возмутились. Алексей, ясно, оправдываться начал: «Год, ребята...»