И вот сейчас Шатохин опять должен был встретиться со своим приятелем. По тропке в ельнике он подходил к базе.

На макушке вышки отчетливо обозначился щелястый дощатый настил, проступила каждая перекладина лестниц, и, когда ели раздались, весь луг, узкий и длинный, оказался как на ладони.

На ближайшей окраине луга — вышка, внушительная вблизи, чуть дальше — ткнувшийся в зелень травы вертолетик, лопасти которого, словно ветки плакучей ивы, свисали до земли, и около самых елей — дом.

Начальника отряда Шатохин нашел около дома. Сидя на чурбаке за сколоченным наспех, вкопанным в землю столом, Тисленко чинил рацию. Он не удивился приходу Шатохина, может, потому, что приглашал месяц назад к себе в гости. (Правда, просил выбирать погоду попасмурней, лучше всего, когда работает главный пожарник — дождь.) Он поднял осунувшееся лицо, в усталых глазах вспыхнули на мгновенье и погасли теплые искорки. Через стол протянул руку.

— Рацию грохнул, жалко, — пожаловался, знаком приглашая садиться.

Об ограблении Тисленко не слышал. В двух сотнях километров северо-западнее Черданска горела тайга, занялся низовой пожар. Утром позавчера они вылетели туда всей командой и вернулись нынче на рассвете.

— Деятели, — выслушав, усмехнулся Тисленко. — Я уже в прошлом году приметил. Все равно что сейф с деньгами среди тайги бросили. Еще бы на ветках шкуры развесили... Слушай, ну я ничем тебе не могу быть полезен. Если ты на моих парней, то...

— Почему обязательно так? Может, видели подозрительное что раньше?

— Вряд ли. Мы тут в своем котле варимся. Озираться недосуг.

— И все-таки. Поговорить надо.

— Не, это несерьезно, — запротестовал Тисленко. — Парни манатки не смогли дотащить до крыльца, — махнул он через плечо рукой. (В траве шагах в пятнадцати от крыльца в беспорядке были набросаны вещмешки, бензопилы, парашюты.) — Полчаса как уснули. Отдохнуть надо. Того и гляди, снова лететь. Сам бы спал, если бы эта дурочка не грохнулась с высоты, — кивнул на рацию.

Видя, что Шатохин обиделся и не собирается возражать, продолжал после паузы:

— Не дуйся. Ну, разбужу их. О чем говорить с ними будешь? Тебе ж нужно, чтоб они вспоминали. А они про маму не вспомнят сейчас, больше суток не спали, вымотались. Проснутся, поговоришь. А некогда, сам их расспрошу. Договорились?

— Хорошо, — подумав, согласился Шатохин и встал.

— Куда сейчас? — Тисленко не удерживал.

— В экспедицию, к ботаникам.

— А дорогу знаешь?

— Примерно.

— Пойдем, покажу самую короткую. — Тисленко тяжело оперся ладонями о край стола, поднялся. — Там замечательные девочки травку щиплют. Парни мои к ним дорожку проторили.

Они прошли под вышкой и чуть углубились в лес. Среди высокого разнотравья впереди мелькнула тропа. Тисленко остановился.

— Никуда не сворачивай, через полчаса на месте будешь. Кстати, руководитель у них, профессор Натропанский, мой лучший приятель. Поклон ему.

— Поклон? — уловив иронию, уточнил Шатохин.

— Ну, доволен будет. Он выселить меня отсюда хотел. Явился, у меня, говорит, важная научная экспедиция, нам нужны нормальные условия. Вроде как нам они не нужны, дурака мы валяем.

— Хороший приятель.

— Да. Намекнул ему, что без нас его экспедиции ездить будет некуда... Ладно. Я ведь исключительно к тому, что кашу с ним несподручно варить. Тебя где найти?

— В поселке, у Ольджигиной.

— У кормилицы остановился. Золото старуха. Ну, извини. Не угостил, не пригласил. Сам видишь, в запарке.

Тисленко повернулся и, не прощаясь, зашагал обратно.

Как и обещал начальник пожарной команды, ровно через полчаса Шатохин выбрел на лесную поляну. Полдюжины одинаковых оранжевых шатровых палаток, словно неошкуренные апельсины на малахитовом блюде, сверкали на траве. Лагерь проснулся недавно, заревое бдение тут, видимо, было не в почете. Девушки, бодрые, улыбчивые, порхали между палатками. Глядя на хорошенькие лица, на фигурки в джинсах и маечках, Шатохин подумал, что не зря тропа напрямую от пожарников к лагерю такая широкая.

Он постоял на краю полянки, помедлил, решая, в какой из палаток руководитель экспедиции — хочешь не хочешь, не избежать встречи с ним, — и двинулся к крайней палатке.

Не успел приблизиться на десяток шагов, как из палатки навстречу шагнул полный лысоватый мужчина лет пятидесяти, в очках, одетый в спортивное трико.

— Что вам угодно, молодой человек? — напористо, недружелюбно спросил он.

— Вы будете руководитель экспедиции?

— Да, я. Профессор Натропанский. Слушаю вас. — Взгляд оставался недружелюбным, а в голосе слышалось нетерпение.

Шатохин показал удостоверение, в нескольких словах объяснил причину визита.

Натропанский нетерпеливо выслушал, на удостоверение едва глянул и спросил:

— А почему, собственно, вы обратились к нам? Здесь, как вам, вероятно, известно, научная ботаническая экспедиция знаменитого в Сибири университета. Партия в полевых условиях решает серьезные научные задачи. Неужели вы полагаете, что мы имеем что-либо общее с уголовным миром?

Тисленко не зря предупреждал, что с руководителем ботаников сговориться сложно, однако он, пожалуй, приглушил краски.

— Разве я так сказал? — Шатохин с трудом подавил растущее раздражение.

— А зачем вы тогда пришли в расположение лагеря?

— Видите ли, совершено преступление, — стараясь быть мягким, четко выговаривал каждое слово Шатохин. — Мне нужно поговорить с людьми.

— А я повторяю, здесь люди занимаются научными изысканиями, а не подглядыванием за преступниками. Если ваше воображение диктует вам искать их здесь, ошибаетесь. В партии ни одного постороннего человека. Все аспиранты и студенты, я сам подбирал кандидатуры и несу ответственность за каждого.

— Даже за то, что они видят и слышат? — усмехнулся Шатохин.

— Если угодно — да.

— И все-таки, с вашего позволения, я поговорю с людьми.

— Пока здесь распоряжаюсь я, ни с кем вы не будете говорить и с вами никто.

Весь лагерь, приблизившись, с любопытством слушал разговор. Девушки шептались и переглядывались, открыто изучали Шатохина. Немногочисленная мужская часть экспедиции молчала. Не будь сейчас профессора, разговор состоялся бы, он был уверен. Но Натропанский своим присутствием исключал такую возможность.

— А вам не кажется, профессор, — с досадой сказал Шатохин, — что вы берете на себя слишком много и мешаете следствию?

— Мне кажется, молодой человек, это вы пришли сюда и мешаете нормально работать.

Шатохин пристально посмотрел в глаза руководителю экспедиции, пытаясь понять, с самодурством имеет дело или с глупостью, спросил с издевкой:

— Скажите, профессор, вас никогда не били, не раздевали?

— Нет.

— И вы не жалеете об этом?

— Вы что, принимаете меня за ненормального?

— Странно, что не жалеете, — словно не расслышав вопроса, сказал Шатохин.

В лагере больше делать было нечего. Он с сожалением поглядел на толпившихся за профессорской спиной членов экспедиции и побрел прочь.

Был полдень, солнце стояло в зените и сильно припекало, когда Шатохин возвратился в поселок.

Настроение было скверное. После неудачного визита к ботаникам он наведался еще на Никонову заимку к старику Тобольжину. Старик был не местный — нежемский, а под Черданск переселился лет десять назад. Историю этого переселения знал весь район. В Кургане у него было два сына. Когда ему исполнилось семьдесят и он овдовел, сыновья написали, чтобы продавал дом и перебирался к ним. Не переносивший одиночества, обрадовавшийся старик так и поступил. В спешке отдал свой добротный пятистенок за полцены и подался в Курган. Первые месяцы действительно жилось хорошо, а потом пошло вкривь и вкось. Был он колхозник-артельщик и пенсию заслужил с гулькин нос. Выходило, иждивенец прибыл. Сыновья под напором жен дружно отсылали его, словно футбольный мяч, друг к другу. И в один прекрасный день подвели черту, посоветовали ему отправляться в интернат для престарелых.