Вот тогда он и вернулся. Из-за прошлой проклятой спешки выкупить свой дом он не мог. Припомнил заимку, на которой в гражданскую хлопцем еще хоронился от колчаковского набора, да и навострил туда лыжи. Так и жил отшельником на заимке круглый год. Гостевание у сыновей словно влило в него молодых сил. И прежде в лодырях не числился, но после возвращения в работе развернулся, как в лучшие свои годы. Без свободных минуток жил. Летом — пасека, грибы да ягоды; рыбалка да плетенье корзин — круглый год. Самых удачливых черданских добытчиков обставлял в заработке. Только личной прибыли от этого не имел. Раздобыл где-то адрес ближайшего интерната для престарелых и аккуратно переводил выручку от трудов своих «на богадельню». А квитанции переводов заказными письмами слал сыновьям. Тем жил и менять жизнь не думал.

Старик шнырял везде и отличался особой приметливостью, и Шатохин надеялся на него особенно. Однако последние дни Тобольжин безвылазно был на заимке, коптил рыбу — ни много ни мало три центнера — и, встретив Шатохина, принялся выпытывать насчет цен на рыбу в Нежме. Шатохин с жалостью глядел на вздрагивающие, перетрудившиеся на три жизни вперед руки. Посидел немного и откланялся.

Больше, при всем желании, Шатохин не мог ни с кем поговорить. На полторы сотни верст в округе ни души. Как ни крути, нужно ехать в тайгу. К сборщикам папоротника. Не может быть, чтобы из всей деревни никто ничего подозрительного не заметил.

Идя пустынной пыльной улицей поселка, он прикидывал, вызвать ли вертолет или ехать по реке моторкой.

До Марииной избы оставалось пройти десятка три шагов, когда его окликнули. Шатохин обернулся. Высоко вскидывая ноги, к нему бежал парень в джинсовом, плотно облегающем тело костюме. Шатохин остановился, подождал, пока он приблизится.

— Боялся уедете, не застану, — переводя дыхание, сказал парень. — Тисленко говорил, вы приходили, когда мы спали.

Шатохин кивнул.

— Сразу договоримся, — начал парень, — мне ни славы, ни имени в протоколе не нужно. Поможет, добрым словом вспомните, нет — ничего не поделаешь. Идет?

Шатохин скользнул глазами по крепкой, выпирающей из тесной куртки груди, по массивной бляхе пожарной авиалесоохраны, перевел взгляд на веснушчатое молодое лицо. Согласился:

— Идет.

— Ну и хорошо, — облегченно вздохнул парень. — Сначала наблюдатель полетел в сторону Коломинских грив. И я с ним. Договорились, он меня во Фроловку забросит, деревня старообрядческая по пути. Слыхали, может? Дома там сохранились. Пока он облет делает, я по домам решил пройтись. Может, старина там какая найдется, иконы... Что вы смотрите так? Мне они век не нужны. Тут знакомый один просил.

Ну, высадил он меня прямо около домов, там их четыре штуки на правом берегу Каргалы. И один еще, совсем развалина. Времени в обрез, я сразу по домам пошел. Быстро все оглядел, в последнем у печки стою, курю. Слышу, вроде тарахтит вертолет. К окну подошел и гляжу, по противоположному берегу двое бегут к реке. Добежали, вниз прыгнули. И тут же моторка взревела. Мне из окна не видно. Пока на улицу вышел, до берега добежал, только корма и мелькнула на повороте. А тут и вертолет вернулся.

— Лиц не успел разглядеть?

— Сразу чувствуется, во Фроловке не бывали, — покровительственным тоном сказал парень. — Дома-то не на самом берегу. Метров за двести, да речки ширину учитывайте. В плащах да сапогах, это точно. А больше что сказать...

— Лодку случайно не запомнил?

— Обыкновенная, тут у всех такие. Что-то типа «Прогресса», я в них слабо разбираюсь. В молодости на скутерах гонял, вот их разве что по волне не угадаю.

Шатохин еле сдержал улыбку: в какой молодости его собеседник гонял на скутерах, если теперь ему едва ли сравнялось двадцать.

— Может, не знакомый просил слетать во Фроловку — знакомая? Из университетской экспедиции, — налегая на слово «знакомая», спросил Шатохин. Поспешно добавил: — Договор остается в силе.

Парень покраснел, после некоторого колебания ответил:

— Ну хорошо. Была женщина. Мы вместе летали. Только ее не нужно впутывать. Она не видела. Я ей после, уже в вертолете рассказал.

— А летчик?

— Он совсем не знает.

— Что ж, спасибо. Кстати, нашла что-нибудь знакомая?

— A-а, лампу керосиновую. Я побегу, скоро вылетаем.

Парень отошел на несколько шагов, обернулся:

— А спасибо ни к чему. Лучше уговор помните.

Шатохин смотрел ему вслед, но думал о профессоре-ботанике. Есть же люди, которым кажется, что они всё за всех знают и отвечать имеют право. От большого ума, от верхоглядства или, может, от трусости это — поди разберись, но уж любить таких не за что. Рассказанное парнем, возможно, и несущественно, и отношения к ограблению не имеет, однако знать надо... А Тисленко молодец, сдержал слово...

Мария во все время разговора с молодым пожарником стояла на крылечке, из-под ладони следила за собеседниками и терпеливо ждала, пока разговор закончится. Шатохин поспешил к ней.

— Вот это пошел умываться, — Мария с улыбкой покачала головой. — Три раза чайник совсем остывал, на огонь ставила.

Шатохин в ответ только виновато развел руками.

На кухонном столе все оставалось как утром, только в миску с хлебными ломтями хозяйка подложила с полдюжины вареных яиц. Они аппетитно белели, и Шатохин принялся за еду.

Мария села напротив, пила мелкими глотками крепко заваренный пахучий чай из огромной, разрисованной бледно-розовыми цветками чашки. По широкому боку чашки серебрилась дарственная гравировка.

— А что, Мария, — спросил Шатохин, — до Фроловки отсюда дорога была?

— Прямо к нам — нет. Они на север, на Инновару ездили. А своротных — целых три. Около пожарной вышки одна, потом много дальше, за заимкой, где Тобольжин живет, а третья вовсе далекая — на лодке с мотором плыть больше часу. — Старуха поставила на стол чашку, махнула рукой, показывая, что плыть нужно вверх, против течения.

— Много дорог.

— Во все стороны тут их вдоль и поперек раньше было. Купцы колеи накатали еще, по глухим урманам рыскали. Сейчас уж и не найдешь многих, заросли́.

— И на Фроловку все заросли́?

— А что дорога. Без нее можно ехать.

— По тайге?

— Ну и что. Она чистая. Это туда, на север, ноги сломаешь, не продерешься, а тут хорошо. До войны на том берегу телеги держали, на конях за Коломинские гривы ездили.

Шатохин с минуту помолчат, раздумывая.

— Слушай, Мария, если я раздобуду мотоцикл (он уже знал, у кого просить мотоцикл, вчера видел в михеевском дворе накрытый брезентом «Урал»), согласишься съездить со мной?

— Ты ешь пока, с вечера голодный, — сказала Мария, заметив, что Шатохин, оживившись, отложил в сторону вилку и хлеб. Она отодвинула допитую чашку, встала из-за стола и вышла во двор.

В одиночестве он доел вяленое мясо и пил чай, размышляя, кого пригласить показать дорогу, если Мария откажется, как вдруг в открытую дверь с улицы ворвался резкий рев мотора. Он выскочил на крыльцо. Мария, держась за руль старенького, с облупленной кое-где черной краской, с пружинными сиденьями ИЖа, крутила рукоятку газа. Двери сарая, из которого она вывела мотоцикл, были распахнуты настежь. Нагнувшись, не выпуская руля, Мария одной рукой что-то подрегулировала в моторе, перекинула ногу через сиденье, и ИЖ резко рванул с места, затормозил у крыльца.

— Ну ты и молодец, — Шатохин был искренне восхищен. — А я хотел спросить, приходилось ли тебе когда-нибудь ездить на мотоцикле. На заднем сиденье. — Он рассмеялся.

— У меня этому тридцать лет почти. А раньше был «Харлей», после войны сразу купила.

— Мотоцикл водишь, а рацией пользоваться не умеешь. Что так?

— А так. Не все умею. Рации появились, я уж в тайгу не ходок была.

— Значит, едем?

— Не торопи немножко; мотор посмотрю. Путь неблизкий.

— Хорошо, Мария. Я пока к Михееву зайду.

Шатохин вернулся в избу за папкой. Утренний разговор с приемщиком не был официальным, и теперь нужно было записать показания.