Сидевший за рулем лейтенант из крайуправления покосился на Шатохина и продолжал невозмутимо курить сигарету.

— Уловил? — спросил Шатохин.

Лейтенант кивнул.

Встав лицом к порту, Смокотина смотрела на вытянутое серое здание, словно запоминала. Может, и впрямь запоминала. Подкатил троллейбус, и она, подхватив чемодан, вошла. Без суеты, без нервничанья.

Лейтенант включил зажигание, последовал за троллейбусом.

Конечной остановкой троллейбуса был железнодорожный вокзал. Смокотина сошла у вокзала.

Пока все шло без неожиданностей. Лететь самолетом с таким багажом — слишком великий риск. Поездом — почти четверо суток, зато безопасно.

Смокотина должна бы встать в очередь в билетную кассу. Нет. Она только избавилась от чемодана и покинула вокзал.

— В автомат поставила. Двести сорок третья ячейка, — сказал лейтенант, провожавший диспетчершу по вокзалу.

Смокотина опять села в троллейбус. На сей раз путешествие было кратким: она вышла через остановку. Пройдя немного пешком, зашла в магазин «Фарфор. Фаянс. Хрусталь». В магазине было немноголюдно, через витринные большие стекла хорошо видно, как движется от прилавка к прилавку Смокотина. Возле отдела мелкого хрусталя задержалась, попросила продавщицу показать стопки. Сама распаковала набор, расставила стопки в рядок на прилавке, брала в руки и стукала одну об другую. Потом сразу вышла из магазина.

На противоположной стороне проспекта был салон красоты, и Смокотина устремилась туда, села в кресло для ожидающих очереди. Похоже, она просто убивала время.

Подходили полные сутки, как Шатохин прибыл в крайцентр. Еще вчера вечером Звонарев предупредил, что Крутецкий купил билет на восемнадцатое, на дневной рейс. Вчера же пришел ответ с Украины на запрос о Крутецком. Ему сорок два года, постоянно прописан в Жидачове, имеет свой дом, несудим, приводов в милицию не имел, разведен, с дочерью-подростком и бывшей женой не поддерживает отношений. Закончил три курса Львовского политехнического, работал в разные годы шофером, слесарем, печником. Последние годы занимается временными, так называемыми калымными работами. О Супрунюке ничего не могли сказать, обещали сообщить дополнительно, если появится информация. Самое существенное в ответе — Крутецкий работал шофером на овощной базе, когда Смокотина туда поступила. Отрезок совместной работы всего месяц...

Салон красоты отнял полтора часа. Определенно, вкус у Смокотиной был хороший. Прическа изменила ее в лучшую сторону. Даже невозмутимый лейтенант проявил интерес.

Выйдя из салона, Смокотина купила себе букет гвоздик. Вот это уже было лишним. По цветам Шатохин угадал затаенную тревогу. Смокотина, как могла, окружала себя приятными пустяками, видимо, чтобы отвлечься, не думать о главном. Шатохин подумал вдруг, что по своему пристрастию к пустякам диспетчерша, когда ее арестуют, будет страдать и от того, что следователь будет называть ее Олимпиадой Евтихиевной, как в документах, а не Ольгой Евгеньевной, как величает она себя.

Да. Одна Смокотина не собиралась ничего предпринимать. Но ей пора было отправляться в аэропорт, Крутецкий вот-вот прилетит. Или они договорились встретиться не в порту? Похоже. Смокотина сняла плащ, села на скамейку в центре сквера. Плащ положила около себя, цветы на плащ.

Требовательно запикала рация. Лейтенант снял трубку, подал Шатохину. Из аэропорта «Южный» сообщали, что Крутецкий подходит к стоянке такси.

Шатохин машинально кивнул, дескать, ясно. Словно его кивок могли видеть. Приближался самый ответственный момент. Он поглядел на часы. Два двадцать. Вспомнилось почему-то, что три дня назад они в это самое время с Марией Ольджигиной выехали на мотоцикле из Черданска во Фроловку. На секунду всплыло перед глазами морщинистое, озаренное доброй улыбкой лицо старой таежницы.

— Сел в такси. Ноль шесть тридцать два, — послышалось в трубке.

— На связи... Понял, — отозвался Шатохин.

— Выехали на проспект Мира, — сообщили через десять минут.

От начала проспекта до Центрального сквера три-пять минут езды. Шатохин поерзал, покосился на молчаливого невозмутимого лейтенанта: не хотелось, чтобы лейтенант замечал его волнение.

— Ноль шесть тридцать два остановилась у Центрального сквера... Крутецкий вышел из машины. Идет в сквер.

Шатохин видел припарковавшуюся в тени старого тополя около кондитерского магазина «Волгу», с которой он держал связь. Крутецкий пока не появлялся в поле зрения. Разросшиеся кусты цветущей сирени закрывали обзор.

Смокотина теперь нервничала, поминутно взглядывала на часы, брала в руки букет, клала обратно на плащ.

Высокий черноволосый мужчина в коричневом костюме вынырнул из-за кустов сирени шагах в двадцати от скамейки, на которой сидела Смокотина. Левая рука на перевязи, пустой рукав заткнут в карман, в правой — «дипломат». Крутецкий! С сотни шагов, из машины не разглядеть отдельных черт, но угадывается красивое, умное лицо.

Смокотина при виде Крутецкого схватила плащ со скамейки, быстро пошла навстречу. Гвоздики остались на скамейке.

— Уходят из сквера, — сказал Шатохин в трубку, глядя на « Волгу».

Лейтенант принялся крутить баранку влево, на разворот.

...Сорок минут спустя такси остановилось в загородном аэропорту. Сотрудники управления уже поджидали Крутецкого и его спутницу. Шатохин с лейтенантом подъехали, вошли в аэровокзал, когда Крутецкий протягивал в окошечко камеры хранения номерки.

Кладовщик выставил на обитую железом, отшлифованную до блеска вещами подставку два чемодана. Коричневых. Перетянутых ремнями, с рифлением на коже. Под крокодиловую. У Крутецкого здоровая рука была занята «дипломатом». Он отступил от окошечка, давая возможность Смокотиной забрать чемоданы.

Дальше медлить не имело смысла. Лейтенант шагнул к Смокотиной.

— Вы получили чужие вещи, гражданка, — сказал спокойным утвердительным тоном.

Крутецкий хотел было вмешаться. Сотрудники управления потеснили его, повели к двери, над которой светилась надпись «Милиция».

В милицейской комнате при понятых Шатохин приказал положить чемоданы на стулья и раскрыть. Смокотина повиновалась, вздрагивающими пальцами принялась расстегивать молнии и застежки. Шатохин сам откинул крышку. Под полиэтиленовой пленкой виднелись меха. Он запустил руку в меха, у задней боковой стенки наткнулся на ребристую поверхность кирпича. Все-таки клали их для веса. Те два оказались лишними.

— Зачем же рядом с такими ценностями и... стройматериал, — усмехнулся Шатохин, вынимая кирпичи.

Крутецкий посмотрел на него угрюмо, промолчал.

— Это не наши вещи. Тут ошибка, — запоздало, срывающимся от волнения звонким голосом заговорила Смокотина. — Скажи им, Петр. Это не наши вещи!..

— Помолчи, Олимпия! — тихо, неприязненно сказал Крутецкий.

Здоровой рукой он пошарил в обоих внутренних карманах пиджака, вытащил и положил на стол две пачки денег.

— Остальные в «дипломате», — сказал еле внятно.

От неловких движений боль в сломанной руке усилилась. Он, поморщившись, опустился на стул и уставился в одну точку на паркетном полу.

Чрезвычайное происшествие на вахте Улановка случилось три дня назад. Леспромхозовская бригада безвыездно квартировала в тайге в балка́х[1] уже несколько месяцев, валила пихту и ель в окрестностях своего временного жилища. Раз в две недели на вертолете доставляли продукты и попутно прилетала выдавать зарплату кассирша. А мешок со свежими газетами и с письмами более-менее регулярно сбрасывали вахтовикам транспорты лесоавиаохраны.

Можно бы не присылать кассиршу, перечислять зарплату на сберкнижку, все равно в тайге тратить деньги некуда. Но так уж договорились с директором леспромхоза — оплата наличными, на руки.

Все бы ничего, только завелся в бригаде вор, и уже полтора месяца подряд нет-нет, а кто-нибудь из рабочих бригады не досчитается среди своих прибавлявшихся от зарплаты к зарплате денег нескольких бумажек. Тайный вор, что называется, не будил зверя, брал понемногу — четвертной, полусотенную. Но нервозность и подозрительность из-за этих краж возникла.