— И забрать меха должна Смокотина. Представляешь, как важно, чтобы Смокотина чувствовала себя уверенно, вне подозрений. С Сидельниковым я сам поговорю, а у пилотов обязательно отбери подписку о неразглашении. Хорошо бы выяснить, с кем переписывается эта Смокотина, насчет лодки прощупать. Но ты в это дело, пожалуйста, не вмешивайся. Займись тем, с чемоданами. Что думаешь делать?

— По отделам кадров пройтись нужно. Смокотина на Львовщине, в Новом Роздоле жила, может, земляки ее обнаружатся.

— Правильно, но долго. Время не терпит. Сделаем-ка срочный запрос в Шаламовку и крайцентр. Списки пассажиров поглядим. Авось где фамилии пересекутся. — Начальник милиции критически оглядел Шатохина, не приказал, попросил:

— Ты сходил бы домой, переоделся, поел бы, а?

Шатохин согласился охотно. Он жил в двадцати минутах ходьбы от райотдела, за мосточком, в доме у пожарной каланчи. Машины во дворе не оказалось и пришлось идти пешком. Он успел вскипятить чайник, переоделся и, прихлебывая крепко заваренный чай, просматривал скопившиеся за два дня газеты, когда раздался телефонный звонок.

Майор срочно вызывал к себе. Он уже успел связаться с Шаламовским и краевым портами. Судя по торжествующим ноткам в голосе, получил хорошие вести.

— Есть! — сказал майор, когда Шатохин вошел в его кабинет. — В половине двенадцатого из Шаламовки отбыл Супрунюк Алексей Михайлович. Он же из крайцентра вылетел к нам в пятнадцать ноль-ноль. Тут еще фамилия «Степанов» повторяется, но у этих отчества разные. Поздравляю, ты прав.

— Так что, будем искать Супрунюка? — спросил Шатохин.

— Нет. Делай, как задумал. Земляки нужны. Полагаю, этот сукин сын летел под другой фамилией. Поторапливайся. Подключи Акаченка и Луневу, один не управишься.

— Григорий Александрович, — Шатохин поколебался, стоит ли говорить сейчас, догадка была слишком свежа.

— Слушаю, — поторопил Звонарев.

— Да так, подумалось. У Смокотиной путевка в санаторий, через три дня должна туда прибыть, заявление на отпуск подписано, а билет еще не выписывала. Конечно, своих, портовских всегда посадят. И все же странно. Отпускник старается заранее оформить, чтоб мороки не было. Свободна, ни хозяйства, ни огорода, а медлит.

— Думаешь, договорилась лететь вместе с Супрунюком и выжидает?

— Почему бы и нет? Все гладко прошло. Что ему, собственно, торчать здесь. Да и душа у него не на месте будет. Ей он доверяет, но случайностей должен бояться. Вдруг в дороге в какой переплет попадет. Просто нервы сдадут, женщина все-таки.

— Если трудоустроен, повод веский нужен, чтобы уехать.

— Найдет. Вызов ему придет, заболеет срочно, травму получит, мало ли...

— Вызов — несерьезно. И какую болезнь особую изобретет? — Майор прикурил папиросу, затянулся. — Несчастный случай — это да. Правильно сообразил. Я свяжусь с медициной. А ты бери все же пока Луневу и Акаченка и действуй.

Сезонников в районе каждое лето скапливалось до полутора тысяч. Кого романтика, кого длинный рубль, кого откровенная тяга к бродяжничеству забрасывали в этот таежный, отдаленный край. Бо́льшая часть сезонников оседала в леспромхозах на сплаве и разделке леса; были они и в зверосовхозах, и в геологических партиях, и почти во всех мелких районных организациях. По правилам, все прибывшие на заработки должны были проходить через паспортный стол, да где там. Хорошо хоть по документам принимали кадровики на работу, раньше и этого не было. Как ни спешили, за остаток дня и четверти организаций, где есть временные, не проверили.

Шатохин вернулся домой поздно: и затяжной в июне светлый северный вечер угас. Долго устало раздевался, пил чай, потом ворочался в постели, пока дремота не начала одолевать. Уснуть, однако, не удалось. Телефонный звонок помешал. Снова звонил майор, попросил собраться, он уже выслал машину.

Звонарев прохаживался по кабинету, курил папиросы одну за одной. Табачный дым от такого усердного курения не успевал улетучиваться в открытую форточку, густо стлался в кабинете. Лампочки в сизом дыму, казалось, чадили. Шатохин, войдя, невольно в первый момент попятился. Звонарев внимания не обратил.

— Долго ехал, — сказал нетерпеливо. — Звонил главврач больницы. Два часа назад они высылали «скорую» на третий сплавучасток. Несчастный случай в вечерней смене произошел. Там баржи под загрузкой стоят. Стропальщик подводил трос под бревна. И представь себе, бревешко выскользнуло из пакета, покатилось и сломало руку стропальщику. Догадываешься, кто пострадавший?

— Супрунюк?

— Почти угадал. — Майор вскинул руку, щелкнул пальцами в воздухе. — Крутецкий. Петр Тарасович Крутецкий. Но не сомневаюсь теперь, что и Супрунюк он же. Един, как говорится, в двух лицах.

— Самый настоящий перелом?

— За это уж будь спокоен, подделки нет. Рентгенолог живет при больнице, просветил. Закрытый перелом левой руки.

— Основательный мужик, — усмехнулся Шатохин.

— Есть за что страдать. По бюллетеню за полтора-два месяца полагается плюс страховка. Спрашивал у врачей, какую часть получит. Застрахован на две тысячи. И, главное, вольный казак. М-да.

— И где он сейчас?

— Где, где. Из района не сбежит. Гипс положили на руку да увезли в общежитие. До утра не пожелал оставаться в больнице. Важно не это. Родом он из Жидачова и приехал оттуда. Не слышал про Жидачов?

— Нет.

— Рядом с Новым Роздолом городок. Смокотина там два года на овощной базе экспедитором работала. В личном деле у нее отметка. И еще, в этот самый Жидачов Смокотина в феврале посылала телеграмму. Пока неизвестно — кому, но выясним.

Шатохин смотрел на начальника. Майор мог бы не будить его, сообщить все это утром. Однако радость и возбуждение начальника легко понять: дело слишком крупное, справиться с ним самостоятельно, силами одного районного розыска, удача вдвойне.

Обрадоваться так же сильно, как майор, Шатохину мешало одно обстоятельство. Он лично — и в первую очередь — просматривал нынче в леспромхозовской конторе учетные карточки кадров. Фамилия «Крутецкий» не попалась.

— Давно этот Крутецкий в леспромхозе? — спросил.

— С февраля, — ответил Звонарев.

Вот так. Почему-то он решил искать украинских земляков Смокотиной только среди сезонников, среди временных, а Крутецкий числился кадровым. Ошибка не имела теперь ровным счетом никакого значения. И все-таки просчет был грубый. Отмахиваясь от неприятных мыслей, Шатохин спросил:

— Покажем его пилотам?

— Не стоит. По приметам похож на того, с двумя чемоданами. Завтра узнаю, может, снимался на документы, а нет — и не надо. Пусть вольно дышит. Думаю, долго он у нас теперь не задержится. Диспетчерша оформила билет на послезавтра, на утренний рейс. Тебе нужно завтра, — майор посмотрел на часы, поправился, — теперь уже нынче вылететь в крайцентр.

Он сел за стол, достал личное дело Смокотиной и аккуратно, с помощью перочинного ножичка отклеил фотографию.

— Держи, — протянул Шатохину.

АН-24 коснулся колесами бетонки городского аэропорта «Южный» минута в минуту по расписанию. Шатохин из здания аэровокзала следил, как медленно гаснет вращательный бег пропеллеров.

В толпе отделившихся от самолета пассажиров он сразу узнал Смокотину. В кремовом плаще с закатанными по локоть рукавами, в туфлях, она шла, плавно огибая непросохшие на асфальте после ненастья мелкие лужицы. С кем-то она разговаривала. Шатохин пригляделся: кажется, случайный попутчик помогает поднести вещи. Смокотина из тех женщин, которым мужчины подносят вещи. У нее в руках одна сумочка, под цвет плаща.

Да, точно. Попутчик передал чемодан, попрощался и направился в здание порта. Смокотина пошла вдоль правого крыла — там выход на городскую площадь, к стоянке такси и остановке троллейбуса.

Шатохин поспешил покинуть свой пост. Он сел в «Москвич», когда Смокотина неторопливо пересекала площадь. У стоянки такси была большая очередь, и она направлялась к троллейбусу.