Деревья подступали к подошве скалы. Шатаясь, широко ставя ноги, чтобы не свалиться, я побрел к ним. Добрался до ближней сосны, споткнулся, ударился больным плечом о ствол и упал, потеряв сознание.

Очнулся я от прикосновения. Антон в изодранной куртке и в таких же штанах стоял около меня. Сбитые о камни в кровь босые ноги утопали в снегу.

— Жив, кладоискатель? Так-то с золотом связываться. — Антон хотел сказать бодро, с улыбкой, но голос дрогнул, он отвернулся.

— Где они? — спросил я.

— Не знаю. — Антон потряс головой, снова повернулся ко мне.

Рюкзак, а следом и куртка упали в снег. Антон подхватил куртку, наступил на рукав, резко дернул раз и второй. Рукав с треском отлетел. То же Антон проделал и с другим рукавом. Веревочками, отрезанными от тесемок рюкзака, он перетянул узкие концы рукавов, в широкие — сунул босые ноги.

— Вот, и обутка, и жилеточка есть, — приговаривал он, натягивая на себя то, что осталось от куртки.

Вид у него был ободранный и нелепый, такой, что я не выдержал и засмеялся.

— Ты чего?

Я смеялся, и Антон, оглядывая себя, засмеялся вместе со мной.

Неторопливо, никем не подгоняемые, мы зашагали от гольцовой скалы вниз.

Рукава куртки были плохой заменой сапогам, часто сползали, и Антон останавливался подтянуть их. В очередной раз он присел и долго не поднимался.

— Вставай, хватит, — торопил я.

— Не-а, — помотал он головой.

— Пойдем, — повторил я.

— Погляди, — он кивнул вперед. Улыбка блуждала у него на губах.

Навстречу нам из глубины лога ехали три всадника. Я пригляделся и в первом узнал начальника участка, где мы работали, Храмцова. Незнакомый пожилой алтаец ехал следом. Замыкающим был Слава Никитин. Я опустился на снег рядом с Антоном и сидел, наблюдая, как они приближаются.

Родиков «клюнул на нашу удочку», забрался на скалу, откуда его сняли в тот же день к вечеру. А вот напарника — им оказался двоюродный брат Родикова — задержали только два дня спустя при посадке в бийский автобус аж в Усть-Семе.

В Новосибирске строили первое за Уралом метро. Недавно еще радовавший глаз центральный проспект города — Красный — был теперь ископан; деревья спилены, котлованы огорожены серыми железобетонными плитами, на каждой из которых была внушительная буква «М».

Сибирская столица потеряла свою былую нарядность и торжественность, вся выглядела, как метростроевские плиты; особенно это бросалось в глаза в пасмурный октябрьский день, каким был нынешний.

Привычные переходы и проезды были нарушены, пестрели знаки объездов. Пришлось изрядно попетлять на машине, пока от райотдела милиции добрались до пятиэтажного кирпичного дома на Каменской улице, где находилась квартира Родикова.

Вся группа состояла из пяти человек. Шатохин с Кунцевым — приезжие, остальные — местные, выделенные им в помощь, — оперуполномоченный Одинцов, эксперт-криминалист ОТО Кудрявцев, ювелир Новотроицкий. За исключением последнего — полного, круглолицего, преклонных лет мужчины с характерным для сердечного недуга румянцем на лице — все примерно одного возраста.

Кунцев в подъезде чуть отстал. Шатохин с другими своими спутниками поднялся, приноравливаясь к шагу ювелира, на четвертый этаж, остановился напротив двери с номером «22» и нажал на кнопку звонка.

— Войдите, открыто, — послышался за дверью женский голос.

Дверь распахнулась. Стройная женщина с гладко зачесанными черными волосами, в длинном халате, в накинутой на узкие плечи пуховой шали повторила уже не таким уверенным голосом:

— Открыто.

Недоумение при виде незнакомых мужчин в намокших плащах (припустил дождь, пока шли от машины к подъезду) отразилось на красивом с тонкими чертами лице.

— Вы, начерно, ошиблись квартирой, — сказала женщина. Поглядела на Шатохина, на его спутников.

— Наверно, нет, — сказал Шатохин. Уточнил: — Квартира Родикова Михаила Андреевича? Вы его жена, Родикова Марина Павловна, верно?

— Да, — тревожный огонек вспыхнул в глазах женщины.

— Милиция, — не дожидаясь вопроса, сказал Шатохин. — Разрешите войти?

— Да, конечно... — Женщина растерянно попятилась в глубь узкого длинного коридора.

— Вынуждены произвести у вас обыск. Вот, ознакомьтесь, пожалуйста, — Шатохин предъявил постановление хозяйке квартиры.

Пока она, держа в мелко подрагивающих от волнения руках документ, читала его, Шатохин снял и повесил на вешалку плащ. Посмотрел на подвесной, выкрашенный белой эмалью шкафчик над дверью. Если только Родиков сказал правду, фигурка золотого оленя спрятана там. Не терпелось заглянуть в шкафчик. Но пока нельзя, без понятых. Быстро ли их сумеет найти Кунцев? Субботнее утро. Кто еще из постели не вставал, кто в магазин, кто на рынок за покупками отправился. Мало ли...

— Можно мне пройти в комнату? — упавшим голосом спросила Родикова. — Присесть хочется.

— Пожалуйста, — разрешил Шатохин. — Ведите себя, как вам удобно.

Хозяйка квартиры, а следом за ней и остальные прошли в большую комнату, обставленную не бедно, но без роскоши. Родикова, как была с постановлением в руках, так и опустилась в низкое широкое кресло; руки безвольно легли на колени. Зажатая в пальцах бумага смялась, Родикова этого не замечала.

— Позвольте, — Шатохин забрал у нее документ, подвинул свободный стул поближе к хозяйке и тоже сел.

Одинцов, эксперт-криминалист и ювелир расположились на диване, молча разглядывали комнату.

— Скажите, — Родикова взглянула на Шатохина, — это... этот обыск связан с Михаилом? С мужем?

— Да, — кивнул Шатохин, понимая, что женщина толком не прочитала постановления: основное там сказано. — Сейчас придут понятые.

— Боже мой, позор какой! Понятые, обыск. — Хозяйка нервно поежилась, укуталась плотнее в пушистую шаль. Слезы блеснули у нее в глазах. — К этому шло... А Михаил? Где он сейчас? Арестован?

— Да, арестован. Почему вы говорите, к этому шло?

Хозяйка промолчала. Кажется, она даже не расслышала вопроса. Сосредоточенно обдумывала что-то свое.

— А можно без обыска? Без понятых? — спросила она. — Я сама покажу, что вас интересует.

Родикова порывисто встала с кресла, направилась в соседнюю проходную комнату. Шатохин последовал за ней, сделав знак сидящим на диване пока подождать.

— Это его кабинет, — пояснила Родикова.

Шатохин окинул бегло. Откровенно, он ожидал увидеть броское, претенциозное в убранстве родиковской комнаты, а предстало все стандартное. Письменный стол у окна, чеканка на стене сбоку с изображением отдыхающего льва, стеллаж с книгами, широкая софа, застеленная светло-зеленым верблюжьим одеялом. Добавить бы тумбочку для белья, телевизор, журнальный столик с телефоном и было бы почти то же, что и у Шатохина в его однокомнатной квартирке. Можно, конечно, именовать кабинетом, но вообще-то просто комната. Очевидно, Родиков окрестил кабинетом и жену приучил называть так.

Не успел Шатохин толком всмотреться в корешки книг, как хозяйка опустилась на колени около софы, не без усилия вытащила из-под нее большой потертый чемодан с металлическими с налетом ржавчины уголками. Не заботясь о том, что на крышке слой пыли, откинула крышку так, что вся пыль отлетела на одеяло.

— Вот.

Шатохин приблизился, склонился.

Чего только не было в чемодане! Обшитая бисером и серебряной нитью суконная с меховой оторочкой цветная шапка, изящные из белой кожи с аппликацией и рыжими лисьими пампушками тапочки, берестяной туесок с замысловатым глубоким тиснением, пестрый, сшитый из кусочков кожи поясной ремень и еще несколько вещей — все из набора праздничной одежды народностей Севера. Шатохину не в новинку, приходилось видеть, когда жил в Нежме и ездил по району. Одна из кустарных поделок — ремень — не такой, как в чемодане, но сходный, подарок Марии Ольджигиной и память о ней, хранился у Шатохина по сей день.