Были среди этих талантливо исполненных редких рукодельных вещиц и предметы фабричного, еще старорежимного или времен нэпа изготовления. Два массивных бронзовых, потемневших от времени подсвечника — точь-в-точь такие встречал на квартире у Волохонского; несколько мелких, размером чуть поболее спичечного коробка, эмалевых иконок в медной оправе, какое-то погнутое металлическое блюдо с выбитой надписью, бубенчики разной величины. Все хаотичной россыпью наполняло чемодан.
— Да, — сказал Шатохин, выудив из кучи и быстро положив обратно бубенчик, — целый этнографический музей.
Украдкой оценивающе посмотрел на хозяйку. Похоже, она искренне думала, будто арест мужа и предстоящий обыск связан именно с этими вещами.
Можно было не сомневаться, каким путем, по какой цене и с какой целью приобретены вещи. Набитый ими чемодан открывал еще одну неприглядную сторону жизни Родикова. Но это сущая мелочь по сравнению с тем, что экс-археолог успел натворить в последние две недели. Об истинных масштабах преступлений мужа Марина Павловна Родикова скорее всего не подозревала.
— Откуда это? — спросил Шатохин. Откровенно, его мало сейчас занимало происхождение содержимого чемодана.
— Все из командировки в Якутию привез, — объяснила Родикова. — Были еще чороны, знаете, такие долбленые сосуды с резьбой. Продал, наверно. Так можно без обыска?
— Боюсь, что нет. Вам известно, что у вашего мужа были предметы из драгоценных металлов? Он говорил или, может, вы сами видели? Фигурку золотого оленя, например?
— Золотого оленя? — неподдельный испуг обозначился в голосе и глазах собеседницы. — Нет. У нас всего одна золотая вещь — мое обручальное кольцо. Михаил свое вскоре после свадьбы потерял. Вот. — Как доказательство она вытянула вперед правую руку.
— На допросе ваш муж утверждал, что фигурка спрятана в квартире. Здесь. Этот олень как раз и представляет интерес для следствия. Значит, о золотых предметах он с вами не говорил?
— Я ничего не знаю, — горестно покачала головой Родикова. — Всякие вазочки, канделябры, даже моржовые кости с гравировкой появлялись. Но про золото не знаю. Клянусь.
Приглушенный голос Кунцева послышался в соседней комнате. По обрывкам фраз можно было понять, что он привел понятых и теперь растолковывал им их права и обязанности.
— Хорошо, не будем пока больше об этом, — сказал Шатохин хозяйке. — Пойдемте, нас ждут.
Понятые, мужчина и женщина лет сорока пяти каждый, оба одетые по-домашнему, стояли посреди комнаты, слушали слова Кунцева и с любопытством озирались.
По тому, как Родикова закусила губу, опустила глаза, можно было заключить, что явились как раз те соседи, которых она меньше всего хотела бы зреть у себя в квартире в горькое для нее время. Что делать, не справляться же было прежде, кто симпатичен Родиковой, а к кому она не испытывает особой приязни. Обыск мера крайняя. Сколько раз за годы работы в розыске Шатохину приходилось участвовать, а все не мог научиться равнодушно относиться к этой процедуре. По-человечески неприятно. На выбор, так предпочел бы этому схватку с вооруженным преступником. Но выбора служба не предоставляла, приходилось по необходимости исполнять и это.
Местонахождение драгоценной фигурки Родиков на допросе назвал точно. Начали обыск с подвесного ящичка над входной дверью, и буквально две минуты спустя Кунцев, порывшись там, спрыгнул со стула с газетным свертком в руке.
Под газетой — это была местная «Вечерка» — находился футляр электробритвы «Бердск», и в нем, в футляре, укутанная слоем ваты помещалась фигурка. На фоне стерильной белоснежной ваты олень блеснул яркой чистой желтизной.
Словно насыщенный знойным теплом солнечный лучик засиял вдруг в пасмурном свете осеннего непогожего утра. Фигурка изображала оленя бегущим: рогатого, с высунутым языком. Тонкие ноги животного были припаяны к четырехугольным пластинам, тоже золотым. В углах этих пластинок виднелись крохотные дырочки. Возможно, олень некогда был частью ансамбля звериных фигурок, дырочки предназначались для гвоздиков и были прибиты к чему-то. Возможно. Однако и в одиночестве олень смотрелся. Литые бока, морда, рога — все четко прорисовано, отмечено печатью мастерства. Шатохин впервые в жизни видел такую поделку и должен был признаться себе: притягивает, глаз не оторвешь. Олень небольшой, свободно уместится в длину поперек ладони.
Эксперт-криминалист Кудрявцев тщательно первым осмотрел фигурку, передал ее Новотроицкому.
Ювелир принял оленя с заметным волнением, хотя и старался не подать виду. Чувствовалось, и он имеет дело с такой вещицей впервые.
Взгляды скрестились на Новотроицком, на олене в его руках. Ювелир при всеобщем пристальном внимании чувствовал себя неловко. Отошел к окну, поставил оленя на подоконник, долго разглядывал.
— Золото, — сказал он. — Проба не стоит, но лигатуры ничтожная часть. Очень высокая проба. Можно попробовать реактивом? — спросил у Шатохина.
— А это не повредит? — Шатохин заколебался. С золотом ему не доводилось иметь дела.
— Нет, что вы. Все будет в целости-сохранности.
— Тогда, пожалуйста, — разрешил Шатохин.
Ювелир взял свой портфель, вынул оттуда весы, несколько флакончиков с жидкостью, какой-то камешек.
— Сейчас, сейчас, совсем немного терпения, — приговаривал он по-стариковски, вставляя в глаз монокль, — совсем немножко...
Действительно, он не заставил долго томиться в ожидании. Подозвал Шатохина.
— Конечно, я могу ошибиться, в инспекции точнее скажут. Но, полагаю, больших расхождений не будет. Мне кажется, золота здесь двадцать два карата. Девятьсот шестнадцатая проба. Примеси ничтожная доля. Фигурка полая, это точно. Даже по весу понятно. Сорок три с половиной грамма. Сначала отливали две половинки, а потом спаивали между собой. Поглядите, даже следы спайки видны.
— Понятно. А что можно сказать о времени изготовления?
— О-о, — ювелир вынул монокль, положил в нагрудный карман пиджака. — Это уже не моя компетенция. Стояла бы на нем золотниковая проба, сказал бы, что изделие сделано до двадцать седьмого года. А так определить возраст золота не могу, простите. Боюсь, и в инспекции никто не возьмется. В наше время таких не делают.
— А цена? — кивнул на оленя Шатохин.
— Это можно. Приблизительно полторы тысячи рублей. Комиссионная цена. При условии, если бы был просто кусочек благородного металла. Но это же произведение искусства. С обычной меркой не подступишься. И в два, и в три, и даже в пять раз дороже может быть оценено.
— В пять раз! Вот это да. Машину на этого оленя можно купить. Ай да Миша, губа не дура. Знал, что красть, — не выдержал, отпустил свое замечание понятой. Фамилия его была Шалин.
Он еще что-то хотел сказать, но оперуполномоченный Одинцов выразительно посмотрел на него: дескать, лучше оставить свое мнение при себе. Шалин понял, смущенно крякнул, развивать свою мысль не стал.
— Изложите, пожалуйста, письменно все, что сказали, Аркадий Аронович, — попросил ювелира Шатохин. — Оленя мы изымаем.
Последние слова были обращены больше к хозяйке квартиры. Она, с той минуты, как извлекли оленя, сжавшись, сидела в кресле, покусывала губы и все куталась в шаль, хотя в комнате было не холодно.
— Будем продолжать? — спросил Кунцев.
— Обязательно, — ответил Шатохин. — Подключайтесь, — предложил эксперту-криминалисту, и тот охотно раскрыл свой компактный чемоданчик, принялся извлекать из него содержимое...
Обыск был закончен.
Ничего, кроме обнаруженной в самом начале золотой фигурки, найти не удалось. Похоже, Родиков сказал правду о времени передачи ему Симакиным оленя. «Вечерка» служила тому хоть косвенным, но подтверждением. Убитый передал фигурку из древней могилы двенадцатого августа, газета-обертка была за тринадцатое. Сразу как вернулся Родиков в Новосибирск, так завернул оленя и спрятал. И в то, что фигурка была единственной переданной вещицей, тоже можно верить. Вряд ли, будь их несколько, Родиков стал бы упаковывать и прятать каждую в отдельности. Не чувствовал тогда опасности, это раз, а во-вторых, зачем бы Симакин доверил ему сразу много? И насчет симакинских старинных книг тоже, пожалуй, правда. После убийства они стали серьезной уликой, и Родиков не посчитался с их ценностью, уничтожил. Без надежды найти Шатохин вместе с Одинцовым все-таки искали их в родиковской домашней библиотечке...
