Бумаги были написаны. Шатохин вручил копию протокола изъятия хозяйке. Она посмотрела, спросила сдавленным голосом:

— То, что показывала я, вам не интересно? Фигурка самое серьезное?

— Да, Марина Павловна. Очень серьезное.

— Что? — спросила Родикова. Заметив, как замешкались, задержались в ожидании ответа уже свободные понятые, поспешно прибавила: — Можно, мы поговорим вдвоем?

— Спасибо, товарищи, до свидания, — сказал Шатохин понятым.

Они вышли с неохотой, особенно Шалин.

Хозяйка подождала, пока захлопнется дверь и за сотрудниками милиции, и за ювелиром.

— Хорошо, сын в школе. Не доставало, чтобы видел, как обыскивают. Все равно эти сейчас разнесут новость... Так что? — вскинула голову.

— Вам известно, куда отправился муж?

— Да. Куда-то под Барабинск на рыбалку с Потаповым. Это его брат двоюродный. Почему вы спрашиваете?

— Потому, что ни в какой Барабинск, ни на какую рыбалку Родиков с Потаповым и не думали ехать. Это для вас. На самом деле отправились на Алтай в горы. Раскопали там древнее богатое захоронение. Но это не главное. Ваш муж обвиняется в убийстве.

— Боже мой, это невероятно. Это просто уму непостижимо. — Родикова закрыла ладонями лицо, и слова доносились глухо, с присвистом. — Неужели это правда?

— Да, правда.

— Где, когда и кого он мог убить?

— Этого я вам пока не могу сказать.

— Где он сейчас? В Новосибирске?

— В Горно-Алтайске.

— Я поеду туда. Мне разрешат увидеть его?

— Не думаю. Вряд ли.

— Как же так? Почему?

Искренне жаль было женщину, однако слов ободрения, утешения Шатохин найти не мог.

— Мне пора идти, — сказал он. — Нам еще придется встретиться.

Хозяйка квартиры никак не прореагировала — не ответила, не подняла головы. Шатохин забрал с вешалки плащ и вышел, осторожно притворив дверь.

Уезжали из Новосибирска домой под вечер, опять же поездом. На сей раз, однако, повезло меньше. Соседкой по купе оказалась женщина с двумя малолетними детьми, один грудной.

Кунцев при виде таких попутчиков украдкой подмигнул другу: такие, дескать, пироги.

Разделись, поставили на столик авоську с пепси-колой и вышли в коридор.

Под перестук колес долго плыла за окнами пригородная зона. Накануне выпал снег. Крыши строений, земля, деревья — все белым-бело, непривычно глазу после недавней еще черноты.

— Ранняя будет зима, — сказал Кунцев. Купленные в дорогу газеты были у него в руках, но он не спешил приниматься за чтение, глядел в окно.

Шатохин, прижавшись лбом к стеклу, тоже смотрел в белизну первоснежья. Невольно вспоминался трехчасовой давности допрос Родиковой.

Не хотелось задерживаться мыслями на несчастье женщины и в поезде, хотелось хоть немного отдохнуть. И все же не мог разом отделаться от впечатлений этой встречи.

— Ты что-то сказал? — спросил, повернувшись к Кунцеву.

— Зима будет ранней, — охотно повторил Кунцев. — Верная примета: снег выпал на Покров.

— Никогда не подозревал, что ты знаешь, когда Покров.

— Представь. И зима нынче лютой будет. Лист с берез, видишь, не чисто упал.

— Ты еще и великий знаток природы, — Шатохин засмеялся.

— Еще какой, — Кунцев подмигнул весело. — Ты вчера задержался, а я в райотдел поехал. Книжного «жучка» туда доставили. Книга у него одна была. Длинное название, что-то вроде «Сельскохозяйственный календарь русской природы в приметах». Листал от нечего делать. Кстати, библиотечная книга. С пометкой «Единственный экземпляр».

— В Сибири погода отличается от той, что на европейской части. Свой календарь.

— Все равно к ноябрьским праздникам, а то и раньше, у нас снег всегда лежит прочный. А до них рукой подать.

Кунцев помолчал, плотнее встал к окну, давая возможность пройти очень полной женщине в халате с кружкой кипятка в руке.

— Знаешь, о чем я думаю? — продолжал. — Еще когда в Долине Свободы[6] останавливались, в голову пришло. Симакин, по твоему разумению, отказался заниматься незаконными раскопками. Хотел передать карту в государственную собственность, археологам. Так?

— Так.

— Значит, напрочь решил отказаться от личного обогащения. Но почему он тогда несколько дней подряд ждал, когда Родиков подвезет ему оленя? Терпеливо ждал. А потом поехал с ним на дачу, распивал коньяк. Нереальная ситуация. Поставим себя на место Симакина...

Опять та же женщина проплыла мимо, заставив Кунцева прервать разговор и уступить проход. Он проводил женщину взглядом, покачал головой, продолжил:

— Представим, ты — Родиков, я — Симакин. Я решаю поставить крест на археологической эпопее, у меня другие планы. Не суть важно какие, но другие. А у тебя мой олень. Ну, во-первых, ты не поедешь по первому зову отдавать его. Нужен, так, мол, сам приезжай. Но, допустим, допустим, поедешь. Уговаривать, доказывать. Но мое решение твердое. Настолько ты это ощутил, что запасся чемеричной настойкой. Ядом, словом. Но если у меня окончательное решение, я даже домой не приглашу тебя, будь уверен. Мы уже почти враги.

— Без почти — враги, — вставил Шатохин, увлеченный ходом рассуждений Кунцева.

— Итак, мы — враги. И разговор у нас короткий: «Возвращай оленя». — «Нет». — «Как хочешь. Я заявляю, куда следует, у тебя его все равно заберут. И еще неприятностей наживешь». Всё. Точка. Разговор окончен.

— Не каждому хочется вовлекать в орбиту своих отношений милицию. Не забывай!

— Вопрос принципиальный. Родиков будет сбывать оленя, попадется, укажет на Симакина. От компрометации нужно себя обезопасить, уберечь.

— Да, — вздохнул Шатохин, — головоломка.

— Чем-то связывал этот олень Симакина. Нужно было заполучить его обратно во что бы то ни стало.

— Да, но вот откуда Симакин его заполучил — тайна за семью печатями.

— Не исключено, что до полной истины докопаться так и не удастся.

— Ну, не надо так мрачно.

— А что уж надеяться на добрую перспективу. У уборщицы получить фигурку дядюшка, то есть Симакин-старший, не мог. Факт.

— Да, она бы упомянула в перечне обид.

— Если Родиков в неведении, круг замыкается. С Фуксом связано, так Фукса в ответчики не позовешь. Как и остальных.

— Не позовешь, — согласился Шатохин. — Замечаешь, снегу-то нет, проехали снег. Как там в книге насчет ранней зимы, если снег местами да островками?

— Я только листал — не читал.

— Большая разница, — согласился Шатохин. — Пойдем на свои верхние полки. Вроде затихли соседи.

Подхватив «дипломат», неслышно открыл дверь купе. Там было темно, слышалось легкое детское посапывание.

— Хорошо поработали, молодцы. — Полковник Пушных внимательно от начала до конца прочитал собственноручно написанные показания Родикова, захлопнул папку с документами. — Пора передавать дело следователю, Алексей Михайлович, — обратился к Шатохину.

— Два дня в запасе еще. — Шатохин ответил с той быстротой, в которой угадывалось желание самому еще поработать с этим увлекательным, трудным делом.

Полковник сам был старым оперативником, хорошо понимал настроение подчиненного. Передав дело следователю, капитан лишится в определенной мере самостоятельности, будет обязан впредь действовать по поручению. Это, как в оркестре: ты дирижируешь, у тебя получается, ты в ударе. Весь концерт выстрадан тобой и вдруг ты должен уступить место другому, сесть в число оркестрантов. Что ж, у каждого свой круг обязанностей, но...

— Добре, — на украинский манер (признак хорошего расположения духа) сказал Пушных. — Завтра, не позднее пятнадцати часов, дело должно быть передано следователю. Ясно?

— Так точно, — отчеканил Шатохин.

— Не нужно обольщаться. — Пушных улыбнулся. — Кунцев больше не помощник. Работы накопилось, пока ездили.

— Понял, товарищ полковник.

— Какие планы?

— Свяжусь со специалистами. С профессором Наумовой в первую очередь.