Утро для старшего оперуполномоченного уголовного розыска Шатохина было не мудренее вечера.

Беспокойство, что время идет, уходят, может быть, самые драгоценные часы, а он лежит себе в постели, хотя толком не знает, как поступит дальше, вытолкнуло его из сна. Он открыл глаза.

Рассветные солнечные лучи щедро лились во все три окна просторной комнаты. Он невольно зажмурился, подождал, пока глаза привыкнут к яркому свету, потянулся до хруста и вскочил, в секунду натянул брюки и рубашку. Босиком по застланному цветастыми домоткаными половиками полу прошел к комоду.

Верхняя часть стены, около которой стоял комод, была завешана Почетными грамотами и благодарственными письмами. Они принадлежали хозяйке избы — одинокой старухе-эвенкийке Марии Ольджигиной. В молодости, перед войной, хозяйка была самой знаменитой в округе охотницей. Никто не приносил больше нее из тайги меховых шкурок. А в голодные годы, в Отечественную, она одна кормила целый поселок, который был тогда куда крупнее нынешнего, сохатиной и медвежатиной. И шкурок добывала много, даже сверх прежнего. В войну кто-то из благодарности назвал ее кормилицей. Иначе с той поры ее редко кто звал...

Шатохин вчера вечером долго стоял около стены, рассматривал поблекшие от времени, выгоревшие на солнце грамоты и письма. И сейчас, неторопливо застегивая пуговки на рубашке, вглядывался в собственноручную подпись на грамотах Всесоюзного старосты Калинина.

«Умели люди работать», — подумал. Отстранился от стены, вернулся к кровати. Нашарив под ней свои шерстяные носки, натянул быстренько на ноги. Сапоги стояли за порогом в узеньком коридорчике между комнатой и кухней. Он обулся.

Хозяйки в кухне не было. Вчера, предложив ему свою избу для ночевки, она ушла к Карнауховой. Однако рано утром уже вернулась от соседки: миски — одна с вяленой олениной, другая с хлебом — стояли на кухонном столе, между ними — рассыпанный пучок черемши с крупными, полуаршинной длины стеблями. С краю на металлической подставке чайник. Вечером всего этого не было. Шатохин притронулся к чайнику: горячий, недавно вскипел.

Есть пока не хотелось. Чаю бы, пожалуй, выпил. «Попозже», — сказал он себе вслух и вышел из избы.

Хозяйку он увидел в огороде.

— Здравствуй, Мария! — поприветствовал с крыльца Шатохин.

Старой охотнице нравилось, когда ее называли так, не добавляя ее сложного и не подходящего к русскому имени отчества. Шатохин уловил эту слабинку и вставлял в разговоре с ней чуть не в каждую фразу — «Мария».

— Здравствуй, — отозвалась она. Сухая ее низенькая фигурка, точь-в-точь как у девочки-подростка, медленно выпрямилась.

— Я скоро вернусь, Мария! — сказал он, жестом показывая, что идет на речку умыться.

На ее темном, в обильных морщинах лице появилась улыбка. Она часто-часто согласно закивала.

От избы старой таежницы михеевский домик стоял через один. Можно бы зайти сейчас. Сквозь сон, когда светало, Шатохин слышал тарахтенье моторки, мужские голоса. Наверняка Михеев, за которым он посылал карнауховского сына Федьку, приехал — больше некому. Выйдя за калитку, Шатохин поколебался, может, сразу зайти, махнул рукой: успеется, минуты ничего не решают, и отправился к реке.

Неширокая, с заросшими пихтачом покатыми берегами, река вся лучилась в этот погожий утренний час. В незамутненном быстром потоке просматривался каждый окатыш, каждый выступ на каменистом дне. Наклонившись с мосточка. Шатохин умылся холодной, сводящей пальцы водой. Вытирая лицо носовым платком, вгляделся в соседний берег. На правом, где раскинулся поселок, лес был вырублен подчистую, а вот к левому, чуть не к самой кромке воды, подступала густая хвойная поросль. Чуть наискосок от мостика была небольшая плешина, и там валялись две неперевернутые лодки.

Шатохин покосился на близкую брусовую стену склада-магазина, покачал головой. Мало того, что поселок — крохотулька, всего двадцать два двора, так чья-то умная голова додумалась построить склад для таких ценностей на отшибе. Не обидно бы еще, если бы строили склад в ветхозаветные времена, а то ведь недавно, семи лет не минуло. Тут и подходящего момента особо выбирать не нужно, когда поселок опустеет, на папоротник или рыбу люди отправятся. Ночью с того же соседнего берега переправиться, благо и лодка готовая имеется, или проездом по реке причалить — и хозяйничай в магазине и на складе. Хоть бы уж лайку к дверям догадались привязать, вон по поселку сколько без толку бродит... Он вчера, прилетев в Черданск с оперативной группой, удивлялся, как раньше никто не соблазнился: и замки, и охрана, и само местоположение склада — все на чистую совесть людскую рассчитано. Однако вчера настроение у него было более боевое. Он не думал, что дело окажется легким, но хотя бы на малейшую зацепочку надеялся. Не тут-то было. Никаких следов. Ни внутри, ни снаружи. И гордость районного розыска, редкой не только для здешних мест породы ротвейлеров, пес Хан суетливо покрутился по складу, держа морду кверху, выскользнул на крыльцо и застыл к удовольствию наблюдавших за ним с почтительного расстояния лаек. «Пол чем-то полит, запах отбивает», — сказал сержант-кинолог Бахарев.

Зря Шатохин надеялся ухватить кончик нити и с помощью Анны Михеевой. У нее хватило сил толково объяснить радисту, как все произошло, а потом она слегла от потрясения в постель. Говорить долго с ней невозможно, состояние такое — впору вызывать санитарный самолет. Да нового ей и нечего добавить. Как, впрочем, и другим поселковым женщинам.