— Ваш компаньон был с вами?

— Нет-нет, нет, — Родиков энергично затряс головой. — Он вообще не догадывается об этом, не знает, откуда карта. То есть я ему другое сказал о ее происхождении.

Родиков умолк, сидел понурый, глядел на выкрашенную в салатовый цвет стену. Признание далось ему нелегко. Лицо приобрело землистый оттенок, уголки губ упали вниз; во всем его облике обозначилось обреченное безразличие. И все же, Шатохин был уверен, арестованный что-то не договаривал.

— Вы не выезжали на Алтай посмотреть курганы?

— Нет, — Родиков подобрался, сел на стуле прямо. — Я же говорил, летом в горах туристы, геологи. Много народу.

— Выходит, Симакин показал вам карту с нанесенными ромбиками, и вы беспрекословно поверили, что обозначения — именно древние могильники? Что же, на карте была гербовая печать, авторитетные подписи? В конце концов Симакин мог просто разыгрывать вас?

— Зачем бы он стал так шутить?

— Действительно, шутка опасная, — без тени иронии сказал Шатохин. — Хорошо, пусть курганы на месте, не тронуты. Но как археолог вы лучше моего должны знать, что на сотни древних погребений едва попадется одно неразграбленное. На сотни! Так утверждают ваша сокурсница, ее руководитель. Не поверю, что, видя одну карту, при таких ничтожных шансах вы решились на убийство.

Зазвонил телефон, Шатохин снял трубку. Спрашивали хозяина кабинета Токошева.

— Позвоните позже, — сказал Шатохин. Положив трубку, продолжал. — И наверное, не копию карты требовал назад Симакин, другое. Что другое, Родиков? Говорите, — поторопил Шатохин. — Чистосердечное признание и раскаянье — ваши последние шансы. Правду говорите. Каждое слово будет проверяться.

— Не надо меня ловить. Я все основное сказал... Просто еще в августе Симакин дал мне золотую фигурку оленя. Продать. Потрясающий олень! Настоящий. Из кургана. Вот он и требовал вернуть эту фигурку. Она у меня в прихожей на антресолях лежит.

— Всего одна была фигурка?

— Других я не видел. Подумал, что он...

— Что подумали?

— Что он уже...

— Водит вас за нос и копал курганы?

Родиков торопливо, словно опасался, что ему не поверят, закивал.

— Но больше у него ничего не было. Ни на даче, ни на квартире.

— А книги старинные пропали. Ваша работа?

— Да, семь штук. Я их все сжег. Вместе с оригиналом карты. Позвонил через четыре дня в ателье к нему. Просто так позвонил, не знаю почему. И после сжег.

Шатохин еще раз пристально посмотрел на арестованного. Похоже, теперь можно верить в его искренность. Последний вопрос можно было не задавать. Шатохин все-таки спросил:

— Скажите, Родиков, вам известно, как назывались племена, которые населяли Алтай в глубокой древности?

— Да... Стерегущие золото грифы... Не думал, что они подстерегут меня.

Нотки сожаления и горечи проскользнули в голосе Родикова.

— Ну что вы, это лишнее, — сказал Шатохин. — Не надо барашком прикидываться. Вы сами, Родиков, гриф, каких поискать. К несчастью для других, не мифический...

Антон первым заметил кабаргу. Он толкнул меня в бок, приложил палец к губам. Кабарга стояла на гребне скалы, застывшая, как на картинке. Антон сделал мне знак подождать, пока он перезарядит ружье. Я представил, как нескончаемо долго это будет тянуться. Кабарге просто может надоесть стоять. А у меня в правом стволе пуля. Поспешно вскинув ружье, я выстрелил.

По ущелью затараторило ступенчатое эхо. Кабарга ужаленно подпрыгнула, резко рванулась вбок.

— Попал! — закричал Антон. В голосе его было ликование. Он в азарте зашвырнул в кусты колючника целые патроны с дробью и побежал по крутизне склона ввысь, на ходу заряжая пулей свою двустволку. Я кинулся догонять Антона.

Мы почти одновременно забрались наверх. Кабарга лежала в сорока-пятидесяти шагах от места, где настиг выстрел.

Она испуганно повернула на звук мордочку, вскочила; передние нетвердые ноги шатнулись.

— Подранок, — сказал Антон. Слово потонуло в гуле выстрелов.

Он ударил сразу из двух стволов и... промахнулся. Кабарга крутнулась в прыжке и ринулась вниз. Мы с разных сторон бросились следом. Кабарга летела во всю прыть, и мы проигрывали гонку. С досады я выпустил в воздух заряд дроби из левого ствола.

Антон подошел хмурый.

— Просил же погодить, — сказал он. — Нет, первым вылезти надо. Снайпер!

Я мог бы огрызнуться, что на вершине никто не мешал ему продемонстрировать класс, но промолчал.

— Ладно, не больно и хотелось, — сказал Антон про кабаргу.

— Патронов много угробили, жалко, — заметил я.

— Да, щедро отвалили на нее, — без печали о зарядах согласился Антон. — У меня парочка с «тройкой» осталась, а у тебя?

В моем патронташе тоже было всего два целых патрона.

— У-у, хватит от топтыгина отбиться в случае чего, — беспечно махнул рукой Антон. Настроение к нему вернулось, он думать забыл о неудаче с кабаргой.

— Лучше не встречаться. Царапнешь его, а он после кожу с затылка на нос натянет, — сказал я.

Была его очередь нести рюкзак, в котором помимо термоса лежали глухари — добыча за день.

Впереди между двух скал обозначилась седловина, поросшая невысокими разлапистыми кедрами. Перевалив за ее маковку, остановились.

Горы повыше и пониже той, на которой мы стояли, теснились со всех сторон. Мы раньше не бывали здесь с Антоном. Летом после окончания школы и весь сентябрь мы работали на дорожно-строительном участке, спрямляли отрезок тракта над Катунью. В свободное время облазили на левом берегу все окрестные горы, даже за Теректинский хребет забирались, а вот на правобережье — впервые.

Собирались идти втроем. Наш бульдозерист Слава Никитин — местный, с детства с отцом охотился, и с завязанными глазами тут пройдет. Он рассказал об одной скале.

Большущая гольцовая скала стоит на правобережье Катуни у слияния логов. Звери сторонятся этой скалы из-за бескормицы, но уж если случится зверю попасть на нее, — гибель неминуема. Подняться можно в нескольких местах, а обратной дороги нет. Расшибется в прыжке или с голоду подохнет. Слава на себе испытал, каково лазить на эту скалу.

После рассказа о скале-ловушке мы только и мечтали побывать там. Слава обещал сводить, но все лето не удавалось выкроить время. И вот, наконец, собрались, но мастер участка, где работал Никитин, как ни упрашивали, не отпустил его, сказав, что бульдозер в последние погожие дни простаивать не может. Тогда Слава за вечер нарисовал подробную карту местности: недаром он в армии был топографом. Мы без заминки с помощью этой карты добрались до скалы-ловушки.

Перед нами предстала приплюснутая, похожая на перевернутый таз, неказистая горочка. И на вершине ничего путного не нашли. Но то, что скала — сущий капкан, это точно. Где поднялся, не спустишься. Вверх забираешься — все нормально, а наверху очутишься, глянешь вниз, оторопь берет, цепенеешь. Но ключ от этого капкана есть. Это куст колючника, растущий над обрывом. Нужно сделать полшага вправо от куста, перекинуть тело с обрыва и нашарить ногой выступ. А дальше уже просто. Это родитель Славы обнаружил выступ.

Мы посидели на скале, спустились, обошли ее. Как и наверху, ничего интересного не обнаружили и поспешили идти к глухариным гнездовьям. Смеркалось, а еще нужно было определиться с ночевкой, поставить шалашик...

Это было вчера, а нынче мы возвращались на участок. Шли другой дорогой. Антон достал карту, сел на камень и смотрел попеременно то в карту, то через бинокль в распадок между горами. Пенящейся струйкой змеилась внизу речка, вдали виднелась высохшая лиственница. От нее всего три километра до бельтира — так называется место слияния двух речек, — где еще недавно была чабанская стоянка, а теперь дом и полуразрушенные кошары пустовали.

— Пойдем, — зябко ежась, сказал я. — Отдохнем на стоянке. Печку затопим, чаю сварим.