— Как археолог вы должны знать, что копать курганы по одной страсти нельзя.

— За это я готов ответить. Но не за мальчишек. Они схватили сокровища и побежали. Конечно, они могли не представлять, что это национальное достояние, им могло показаться побрякушками. Но я-то ясно сознавал, что произойдет, что потеряет государство, мы с вами, если мальчишкам удастся уйти. Они бы просто сплющили, переплавили драгоценности. Как хотите, я вынужден был стрелять. И прошу учесть, мы ставили целью просто остановить пацанов. Будь у нас другие намерения, погоня бы, — Родиков сделал многозначительную паузу, — быстро закончилась.

Шатохин терпеливо выслушал многословную сбивчивую речь, сказал:

— Об этом вы еще поговорите со следователем. С этим я разбираться не буду. Значит, вы случайно набрели на курган и не удержались от соблазна копать?

— Да, — Родиков кивнул.

— Ложь! — сухо, жестко сказал Шатохин. — При аресте у вас была изъята самодельная карта. На ней пять ромбиков. Ни один археолог, думаю, не сможет похвалиться, что ему известно местонахождение сразу пяти древних, не состоящих на учете могильников. Откуда у вас карта?

Родиков молчал.

— Я не договорил, — Шатохин поднялся из-за стола. — Я приехал из Новосибирска, но работаю в другом городе. Сказать, в каком?

Родиков продолжал молчать, только опять заметно напрягся.

— В том, где вы были двадцать второго сентября!

Шатохин понимал: арестованный сейчас должен чувствовать себя как боксер, пропустивший неожиданный сильный удар. Важно было не дать ему собраться с мыслями.

— И на даче в Саврасино я был, — сказал жестко. — Триста второй номер. Или вам это ничего не говорит? Так напомню. Это дача Симакина.

Арестованный вздрогнул.

— А теперь скажите, за что вы убили Симакина?

— Я не убивал.

— Значит, он сам умер?

— Не убивал, — повторил приглушенным голосом Родиков.

— Вы помните Галину Борисовну Зинько? Сокурсницу. Впрочем, она тогда могла носить другую фамилию.

— Нет, не другую. Была у нас Галя Зинько. Со второго курса Зинько, а до этого — Артамонова, — категорически, словно это было самое важное и принципиальное во всем разговоре, сказал Родиков.

— Вы не знаете, где она теперь?

— Понятия не имею. Закончили и разъехались кто куда. Она, наверно, защитилась, кандидат наук, по меньшей мере, теперь, так предполагаю. Круглой отличницей была, на факультетской доске Почета...

Чувствовалось, Родиков готов сейчас вспоминать и вспоминать прошлое до бесконечности, скрупулезно извлекая из памяти мельчайшие подробности, лишь бы не касаться неприятного, запретного, страшного — смерти Симакина.

— Вот и она понятия не имела, где вы, — перебил Шатохин. — Но она вас видела двадцать второго в центре города на проспекте в обществе Симакина. За несколько часов до его гибели. Не одна она. Ошибка?

— Нет, — после заминки сказал Родиков. — Ну, я виделся с Алексеем. Случайный приезд, случайная встреча. Но это же не значит еще, что на меня нужно взвалить такое тяжкое, такое невероятное обвинение.

— Да, тяжкое. А что делать, если больше не на кого. Все случайности сомкнулись. А вы — в центре. Я пока не спрашиваю, где и как вы расстались. Симакин — это уже установлено — располагал точными данными о расположении древних могильников. Он умирает, а вы оказываетесь в горах, точно около тех мест, о которых он имел сведения. Вы бы на моем месте поверили при таком стечении обстоятельств в случайность?

Родиков не отвечал.

— И по мальчикам вы целились! Да-да, целились. Кстати, один из них — брат вашей жены. Просто тренировки в стрельбе у вас не было, а так ведь на уничтожение погоня шла.

— Нет! — Родиков приподнялся, сел. — Неправда! Я спасал громадные ценности.

— Какие ценности, для кого? — со вздохом спросил Шатохин.

Родиков пробормотал что-то невнятное, неразборчивое.

— Как хотите, — Шатохин не стал переспрашивать. — Передо мной, перед Токошевым вы долго можете отрицать, изворачиваться. А себя не обманете. Это же непосильно. Не буду больше уговаривать, можете молчать, дело ваше.

Шатохин обогнул стол, подошел к окну, смотрел на поросшую деревьями гору. Ветки деревьев уже почти сплошь были голыми. Можно представить, как нарядно и празднично выглядела гора, пока желто-красная листва не осыпалась с берез и осин.

— Но это же для меня равносильно... — не скоро, тихим голосом заговорил Родиков, запнулся.

— Хотите сказать, равносильно вынесению самому себе приговора? — Шатохин отстранился от окна. — Не могу вам ничего обещать. Суд учтет ваше чистосердечное признание, а уж какой будет приговор — не знаю. Но запирательством навредите себе.

Повисла долгая пауза.

— Мы давно не виделись... Со школы. Как закончили, — начал Родиков.

— С кем не виделись? — уточнил Шатохин.

— С Симакиным.

— Вы учились в одной школе?

— Да. Под Анжеркой, на станции Яя...

Родиков помолчал.

— Я и не слышал о нем с тех пор. В мае, двадцать первого, приехал в ваш город. Командировка была пустяковая, на день. Всё уладил, решил по городу пройтись. И столкнулся с ним. Он не особенно обрадовался, долго задерживаться со мной не хотел. Спросил, где я теперь. Я ответил, не вдаваясь в подробности: на заводе, в отделе комплектации, да и всё. Он о себе тоже скупо, но про институт упомянул. На том бы и расстались. Какая нелегкая меня тогда дернула сказать, что оба мы не своим делом заняты. Он, как услышал про мой археологический диплом, оживился. Пригласил к себе на квартиру, потом на дачу... Там и завел речь о древних могильниках, — как бы я поступил, если бы удалось узнать точное местонахождение? Я ответил, что поехал бы да выкопал. А дальше, спрашивает, государству передал бы ценности за вознаграждение? Государство, говорю, за такое едва ли выплатит. Скорее, годика на три изолирует, чтобы не копался, где не надо и не положено. «Все-таки поехал бы копать?» — допытывался он. — «Конечно, — ответил, — собиратели, слава богу, не перевелись». Понимаете, шуткой сперва шел разговор, — Родиков поднял глаза на Шатохина.

— Продолжайте, — велел Шатохин.

Родиков прежде прокашлялся, вытер носовым платком вспотевший лоб.

— Дальше он показал карту. Небольшая такая и очень подробная самодельная карта, вся выполненная красной тушью. И на ней восемь крошечных, с пшеничное зернышко, ромбиков — древние курганы.

— Симакин говорил, откуда карта?

— Да. Из «Хрустальной пробки». Книга так называется. Карта была вклеена в обложку... Разговор пошел конкретный. Карта старая, курганы могли оказаться давно обследованными. Договорились, я соберу все сведения об экспедициях и раскопках нашего периода и приеду в августе. Спешить некуда. Все равно, пока туристский сезон не кончится, копать нельзя.

— И вы приезжали в августе?

— Да, всего на несколько часов. Посидели в загородном ресторане, договорились, что отпуска возьмем в первых числах октября, и расстались.

— А что стряслось перед двадцать вторым сентября?

Лоб у Родикова опять сильно взмок, опять он вынул носовой платок, но вместо того, чтобы утираться, усиленно мял в руках.

— Последние несколько лет я прожил механически. Изо дня в день работа, текучка... Каждый месяц зарплата. Кончились деньги — жди... А тут, после этой встречи, появилась цель. И вдруг он позвонил восемнадцатого, сказал, что передумал, никуда мы не поедем, просил срочно вернуть карту. У меня была копия.

— Что он хотел сделать с картой?

— Не знаю, он не объяснял. Может, кого-то другого нашел. Велел привезти — и все. Мне было не до анализа. Почувствовал, как все разом рушится. Я уже не мог остановиться.

— Откуда вы взяли чемеричную спиртовую настойку?

— Взял да взял. Какая разница?

— Почему именно чемеричную?

— Это еще с первой встречи. У него на даче на окне стояла. Но та слабая.

— И вы привезли покрепче.

Арестованный кивнул.

— Я не знал, по-прежнему ли на веранде те бутылки. Если бы не стояли, я бы, наверное, не решился. Но они оказались на месте...