Это, однако, лишь предыстория ЧП. А само оно было таким.

В тот день часа через полтора после обеденного перерыва к балка́м вернулись трое рабочих: Бекшенев, Казанцев и Димов. Специально. С коллективной проверкой. И в одном из балков застали сучкореза Михайлова. На корточках. У раскрытого чужого чемодана. Михайлов побледнел, вскочил.

— Погодите... Послушайте... — зашептал он.

Самосуд страшен скоропалительностью, нетерпимостью, нежеланием в чем-либо разбираться.

Бекшенев первым же ударом сбил с ног пойманного наконец-то с поличным вора и дал волю накопившейся злости. Балок заходил ходуном. Двое других не участвовали в избиении, но и не удерживали Бекшенева. Один из «проверщиков», кажется, Димов, выстрелил из ружья дуплетом, созывая всю бригаду.

Возможно, эти выстрелы в воздух и предотвратили самое худшее. Прибежавший первым старший мастер комплекса Егоров оттолкнул взмокшего от усердия Бекшенева. Тут же мастер увидел на тумбочке адресованную ему записку: «Коля! Ты знаешь, у нас воруют. Не подумай на меня. Беру тысячу. Вернусь, отдам. Или переведу по почте. Лодку забираю. Виктор». К записке была приложена телеграмма на имя Михайлова: «Витя Ждем срочно На тебя вся надежда Денег возьми сколько можешь Твои».

Самодеятельный сыщик и судья Бекшенев испинал сучкореза так, что по крайней мере месяц тем, кто подписался «Твои», нечего надеяться на помощь Михайлова. В лучшем случае месяц.

Пострадавшего уложили в мотолодку и доставили в Нежемскую районную больницу.

Дальше события развивались так. Бригада чувствовала себя виноватой перед потерпевшим. Решили выяснить, кто и зачем срочно вызывал Михайлова. Оказалось, его престарелые родители из-под Костромы. У них сгорел дом, и вот звали на подмогу единственного сына. Народ в бригаде подобрался хоть и не идеальный, но не черствый, не жадный. На общем собрании постановили сложиться, кому сколько не жалко, отправить денежный перевод погорельцам. От имени сына, конечно. И сообщить, что сам он пока приехать не может: не на чем выбраться. Кто там под Костромой ведает о делах транспортных в глухом уголке Сибири... На Бекшенева до поры лишь косились. Но с получением известия, что в больнице избитому пока не легчает, среди рабочих начался ропот. Михайлов — парень открытый, дружен со всей бригадой. Бекшенев же держался особняком; его молча недолюбливали, а после учиненного самосуда не считали нужным это скрывать. Бекшенев имел судимость. Прежде об этом не упоминали, теперь же не стеснялись. «Вспомнил зековские замашки. Давно ли честным стал?», «Сам, может, и крал, а случай подвернулся...», «Врезать бы ему, да похлеще...»

Говорили угрюмо, напористо, решительно. Атмосфера на вахте накалялась. Попахивало новым самосудом.

Мастер комплекса, чтобы как-то разрядить обстановку, распорядился запереть Бекшенева в бане. И обратился в милицию с просьбой приехать разобраться в этом деле.

На Улановку отправляться нужно было срочно.

Шатохин должен был выехать вместе со следователем Луневой и старшим участковым инспектором Долгушиным. Но оба в отъезде, в Шаламовке; неизвестно, когда вернутся.

— Поезжай один, Алексей Михайлович, — распорядился начальник районной милиции майор Звонарев.

Вахта — почти в двухстах километрах от Нежмы, в юго-восточной части района. Плыть нужно вверх по узкой тихой речке Матъянге. Шатохин хотел было поначалу взять проводника, но передумал. Сам доплывет. Райотделовская лодка легкая, с дистанционным управлением, вести ее нетрудно. Сиди себе в кресле за рулем, знай управляй. Как в машине. Да и Матъянга знакома: плавали по ней по весне охотиться. В верховья, почти до самых истоков добирались.

Ранним утром Шатохин выехал из райцентра, рассчитывая к полудню, в крайнем случае самую малость позднее, быть в расположении вахтовиков.

Глядя вперед на блестящую речную гладь, он думал о потерпевшем Михайлове. О том, к какому непредсказуемому результату могут порой привести несколько случайных событий. Разрозненных, кажется, не имеющих одно к другому отношения, а в итоге... Михайлов накануне сильно ушиб руку, не мог держать пилу, потому и отдыхал. Вахтовики пришли, пообедали, отправились опять на деляну. Надо же, чтобы не во время перерыва, а самую малость позже с самолета скинули почтовый пакет, и Михайлов, подобравший и вскрывший его, нашел там телеграмму на свое имя. Если бы хоть повариха оказалась рядом, было бы с кем посоветоваться, и по-иному повел бы себя Михайлов. Но повариха, накормив лесорубов, тотчас отправилась за ягодой голубикой. И взволнованный телеграммой, — что-то очень серьезное, никогда раньше родители не слали ему телеграмм, — Михайлов решил написать записку и взять деньги. Шатохин в больнице задавал вопрос сучкорезу: почему не попросил, ведь до деляны всего около получаса ходьбы. Михайлов не был уверен, что дадут лодку, да и времени терять не хотел: отправившись немедленно, успел бы еще в тот же день добраться до райцентра и улететь. Так вот пострадал из-за спешки...

Матъянга темной спокойной гладью лилась впереди, не сужаясь по мере продвижения лодки вверх. Неожиданно тряхнуло. Так сильно, что Шатохин подпрыгнул на сиденье, выпустил руль из рук.

Лодка еще продолжала двигаться вперед, но недолго, по инерции; мотор заглох. Шатохин прошел в кормовую часть. Немного в лодочных моторах он разбирался. Хотел вывернуть свечу, чтобы проверить искру, и от неожиданности присвистнул: оба высоковольтных провода от катушек до свечей отсутствовали — от удара соскочили и упали в реку.

Лодка уже медленно сплавлялась по течению. За бортом в воде промелькнуло бревно-топляк. Наверное, это на него наскочила моторка.

Положение незавидное. С собой и отдельные ходовые детали, и запас горючего. Но всего не предусмотришь. Нужных проводов нет.

Гнус роился вокруг лодки, облеплял лицо и руки. Шатохин отмахивался, смотрел на мотор, обдумывал, как поступить. Не исключено, что придется оставить лодку и идти дальше пешком. Берег Матъянги хоть и лесистый и нет тропы рядом, но и не чащобник непролазный. До вахтовиков километров двадцать — двадцать пять, доберется. Но сначала побывает в Чиндате — покинутом поселке, мимо которого проплыл минут десять назад.

Сразу после войны Чиндат был самым большим в районе леспромхозом. Потом сырьевая база истощилась, и леспромхоз переместился в более богатые древесиной места. Однако около Чиндата оставался крупный недоруб, добрая сотня тысяч кубометров леса. Последние годы на недорубы обращали внимание. И этот не обошли, спилили остававшийся лес. Весной уже закончили разработку массива, покинули Чиндат. Однако техника — Шатохин видел в начале мая трактора, челюстные погрузчики, сучкорезные агрегаты — оставалась на месте. Конечно, теперь, к концу лета, технику могли перебросить на другую лесосеку, но вряд ли. Обычно это делают с открытием зимников. Если технику не тронули, он найдет нужные провода. Увезли — еще удлинит себе путь.

Веслом Шатохин подгреб к берегу, привязал за ствол склоненной к воде талины лодку и зашагал, подгоняемый облаком вьющихся вокруг комаров.

От духоты, от быстрой ходьбы он вспотел изрядно, когда среди березняка и осинника мелькнули щитовые дома. Их было десятка полтора, разбросанных чуть в стороне от речки на сравнительно небольшом, свободном от леса пространстве. Дома эти — все, что сохранилось от Чиндата.

«Кто бы поверил, что здесь стоял поселок на пять тысяч жителей, двухэтажный клуб, стадион, и финалы районных соревнований по футболу проводились только здесь?» — вспомнились сказанные в прошлый приезд слова Долгушина. Участковый родился и провел детство в Чиндате.

Действительно, глядя на бурые, утопающие в высокой траве дома, трудно в это поверить. Сейчас, правда, Шатохину было не до размышлений об этом. Техника — вот что больше занимало мысли. С удовлетворением он увидел стоящие неподалеку от одного из домов покрашенные в оранжевый цвет трактора.

Напрямую, часто поглядывая под ноги, — немудрено угодить в обвалившийся старый погреб — зашагал к тракторам. К делу приступил не медля, и скоро нужные провода лежали у него в кармане.