— Тогда решено... Вертолет прилетит за мной в два. Хотелось бы проводить Марию.

— Успеете до двух-то, — сказал Карнаухов. С написанной Шатохиным бумагой пошел в дом, передать сыну.

То ли начальник райотдела так распорядился, решив дать лишнее время, то ли не получилось раньше, но забрали авиаторы Шатохина вместе с врачом из охотничьего поселка лишь в начало пятого.

В райотделе он появился в сумерках. Новостей за его отсутствие накопилось предостаточно. Школьный завхоз Алатаев и шофер Касьянов уже сутки содержались под стражей. Вера Бердникова как мать малолетнего ребенка не задержана, ограничились пока обязательством о явке к суду и следствию.

Начальник милиции вместе со следователем Луневой вел как раз в это время допрос бывшего культработника. Группа во главе с оперуполномоченным Катасоновым вылетела к потайной избушке, где последние дни обретался Бердников. Вылетели по координатам, оставленным позавчера Марией... Находки там обнаружились знатные. Редкие этнографические, археографические, любые другие научные экспедиции подобного профиля, наезжавшие в таежный северный край каждое лето, могли бы похвастаться, записать на свой счет сразу столько: пятьдесят четыре иконы разных размеров, семь рукописных книг. Все было уже упаковано, опечатано, готово к отправке в крайцентр. Ожидалось только особое на то распоряжение начальства.

Это были внезапные, непредсказуемые находки. Было в избушке, кроме того, гладкоствольное ружье, полторы сотни дробовых и пулевых зарядов к нему, семь пачек патронов к малокалиберной винтовке, то есть прихваченное Бердниковым дома сразу после побега.

Обыск у Алатаева тоже оказался не зряшним. На дне чемоданчика со слесарным инструментом обнаружили паспорт на имя Фокичевой с уже отклеенной фотографией. В паспорт были вложены документные снимки Веры Захаровны Бердниковой.

В квартире у Алатаева тоже находились рукописные книги и иконы, только в небольшом количестве.

Если на редкие вещи, изъятые в охотничьем зимовье, взглянуть возможности не представлялось, то на обнаруженное у завхоза — пока, пожалуйста. Как раз, когда Шатохин вошел в кабинет Акаченка, на столе были разложены книги и иконы.

Художник, которого по ошибке несколько дней назад задержали и доставили в милицию дружинники, действительно сильно похожий на Бердникова, стоял, чуть склонившись над столом. Вероятно, его пригласили в качестве специалиста. Да, потому что, повернувшись, кивнув Шатохину, он тотчас вновь все внимание сосредоточил на том, что находилось на столе. Указательными пальцами взял за уголки икону поменьше, размером в половину папки, повертел, сказал:

— А насчет этой, затрудняюсь определить время изготовления. Середина или конец прошлого века. Точно не скажу.

О первой иконе разговор, видимо, уже состоялся. Жестом художник попросил Акаченка убрать со стола и ту, и другую, чтобы не мешали.

Акаченок поочередно завернул в газеты обе темные доски с ликами святых, положил в открытый сейф. Держась за ручку сейфа, следил за манипуляциями художника.

— Ну что же, взглянем на фолианты.

Уверенным обыденным движением, будто перед ним была какая-нибудь заурядная библиотечная книга, придвинул к себе тяжелый, мрачно тускнеющий обложкой том.

— Так, так, так...

Небрежность художника была, скорее, показной, нарочитой. Раскрыл он книгу аккуратно, плавно. Перевернул лист. Непривычно запестрел на странице крупный рукописный текст.

— Хм, заставочки-то нет, — посмотрел на Акаченка так, словно старший лейтенант был виноват, что на первой странице рукописной книги отсутствует положенная заставка. — М-да, жаль, жаль. Дальше поглядим. Книга, конечно, старинная. Чуть ли, знаете, не шестнадцатый век, эра первопечатания. Но должна быть заставка. Мг... Вот, — он перевернул несколько страниц, победно стукнул пальцами по столу, — заставка!

Необыкновенной красоты заставка, вырезанная из сусального золота, была приклеена к странице. Броские краски на золотой пластине создавали затейливую вязь.

— Конечно, древняя книга. Нововизантийский орнамент, характерный для того периода, — сказал художник. — Тончайшая работа, талантливая.

Он откровенно любовался заставкой, как произведением искусства, забыв, по всей вероятности, где и для какой цели находится.

— Может, и старая, но почему вы решили, что шестнадцатый век, — усомнился Акаченок. — В шестнадцатом здесь и нога человека не ступала. Русского во всяком случае человека.

— Книги не обязательно в тайге на замшелых пнях переписывать, — художник оторвался от рукописных страниц. — Хотя, я знаю, еще до войны за Инноварой было селение, где имелся свой скрипторий, то есть такая мастерская, где переписывали древние книги. А эта-то не за Инноварой переписана, ручаюсь. Книгам, слава богу, на Руси цену знали, берегли. Всюду за собой возили. Вы — сужу по говору — местный. Должны знать, что в наших местах скиты устраивали, когда из центров сибирского старообрядчества перемещались. Со времен Пугачева все на север да на север. От официальных лиц да от церкви подальше.

Художник говорил и, не тратя зря времени, пролистывал фолиант.

— Вот и еще одна заставочка, — остановился, обрадованно показал точно такой же завораживающей красоты, что и первый, золотой яркий листик.

Страницу за страницей перевернул до конца, обнаружил и третий орнаментированный листик.

— Ну вот, три заставки из четырех уцелели, — подвел итог. — Книга в идеальной сохранности. Археографы вам овацию устроят, когда увидят.

Да. Шатохин закусил губу. Если бы не выскочил Бахарев из укрытия, если бы Мария не вышла! Какой бы теперь, правда, был праздник. Заслуженный, завоеванный. Лучше не думать сейчас об этом. Состоится еще разговор особый... А эта, четвертая, то есть начальная недостающая заставка? Уж не Алатаев ли ее отклеил? Вполне допустимо. По привычке подделывать все и вся.

Вторую рукописную книгу художник листал без комментариев.

— Тоже ценная, — сказал, закрывая, — но с первой не сравнится. Моложе и качеством поплоше. Но тоже в отдел редкой книги попала бы.

— Сколько это все приблизительно стоит? — спросил Катасонов.

Художник рассмеялся легко.

— О чем бы ни заговорили, на деньги обязательно переводим. Дорого! Археографы все определят, специалисты по иконам. Я в общих чертах обрисовал.

— Спасибо, Егор Васильевич, — сказал Акаченок.

— Не за что, — художник посмотрел на часы, — мне пора. Будут еще вопросы, обращайтесь.

Художник кинул прощальный взгляд на фолианты, пожал руки всем троим находившимся в кабинете оперативникам.

— Хороший мужик, — сказал Акаченок, когда дверь за художником закрылась. — Титулов, званий хоть отбавляй, по миру поездил, а не зазнался.

— Да, — согласился Шатохин. Местный знаменитый уроженец тоже ему понравился. Простой, ни одной поучающей снисходительной нотки, пока говорил, не проскользнуло. В другое время он не прочь был бы поговорить о художнике, о его картинах, но сейчас в первую голову работа. Спросил:

— Касьянов-то как? За ним что?

— Безобидный, как ягненок, — с иронией отозвался Акаченок. — Паспорт для Бердникова у него оказался. Ему вчера на вахту надо было лететь. На Чачамгу. Шоферить. Чуешь? Пятьдесят километров от жилища Бердникова. Здесь, видать, зарыта тайна семнадцатого числа. Встретиться должны были. Тут мы промахнулись с вахтой, кажется. Не проработали, как следует.

— Сознался?

— Не торопится. Паспорт в рюкзаке между бельем затолкнут. Снимок Бердникова, фамилия другая. Подсунул кто-то, говорит. И белья смена на парочку вахтовиков на месяц.

— Половина белья — на два размера больше касьяновского, — вставил Катасонов.

— И тоже подкинули, утверждает?

— Тут его в другую степь понесло. Простываю, говорит, одно на одно надеваю для тепла. Кутается, словом, как маменькин сынок. И полушубка два, спрашиваю, натягиваешь? Словом, пока импровизация, рассчитанная на дурачка. Пусть, если нравится. Жена Бердникова, как узнала, что муж взят, сразу все выложила, — Акаченок хлопнул по папке, где, должно быть, находился протокол допроса медсестры, Веры Захаровны Бердниковой. — По ее показаниям, Бердников взял с собой одну икону.