Шатохин помог вынести раненую, спрыгнул на землю.

— Я останусь, Григорий Александрович, — сказал неожиданно для себя.

Не надеялся, что майор согласится, но тот не возражал:

— Хорошо...

И вот в ожидании исхода операции Шатохин прохаживался по знакомому двору, глядел на часы. Третий с начала операции час подходил к концу.

Ходить прекратил, снова сел на скамейку около крыльца. Дверь отворилась, с крыльца сошла хирург.

— Будет она жить? — с надеждой, нетерпеливо привставая, спросил Шатохин.

Врач опустилась на скамейку рядом, устало откинулась к бревенчатой стене. Слышавшие вопрос жители поселка подвинулись ближе.

— Очень серьезное ранение, — заговорила после долгого томительного молчания хирург. — Повреждены почка, петли тонкой кишки, диафрагма... Пулю я удалила, но... Исключительно крепкое тренированное сердце. Просто изумительно... У вас есть сигарета?

— Не курю. Извините.

— За что же извиняться.

Слышавший просьбу хирурга стоявший неподалеку в числе толпившихся у Марииной избы Михеев подвинулся.

— В магазине есть сигареты. Болгарские. «Стюардесса». Принесу пачку, — сказал.

— Не надо. Вы что курите?

— «Север».

— Давайте.

Заведующий складом-магазином торопливо вынул пачку, зачем-то подал сразу две папиросы. С той же поспешностью зажег спичку.

Врач прикурила, сделала несколько медленных затяжек. Она была явно не расположена говорить. Холодно, хирург была одета легко, но не замечала этого. Карнаухов снял свою телогрейку, протянул ей.

Женщина поблагодарила отрывистым кивком, накинула на плечи.

— Никакой надежды? — спросил Шатохин.

— По-моему, нет, — сказала тихо. Прибавила твердо, громче: — Нет. Вряд ли придет в сознание. Меньше будет мучений. — В голосе прозвучали металлические нотки, но в глазах блеснула слеза.

Хирург встала и, не глядя на жителей поселка, пошла прочь от избы Ольджигиной в сторону реки.

Взгляды всех толпившихся черданцев скрестились на ней. Она чувствовала эти взгляды и горбилась.

Врач ошиблась, высказав предположение, что Ольджигина больше не придет в себя после операции.

Мария очнулась ночью, в начале третьего. Шатохин, как ни зазывали его к себе на ночлег охотники, не пожелал идти. Одетый спал на кухне на лавке.

Врач тронула его за плечо.

— Вас зовут.

— Кто? — не сразу сообразил Шатохин, но быстро поднялся, проследовал в комнату.

Сильно пахло лекарствами, верхний свет погашен. Метрах в трех от кровати, на которой лежала раненая, горела настольная лампа с желтым абажуром. Лампа не Мариина, у нее такой нет — принесли от соседей. Издали при рассеянном свете не разглядеть лица Марии.

— Иди сюда, Алексей, — услышал Шатохин слабый, почти неузнаваемый голос старой таежницы.

Он посмотрел на врача. Та позволяюще кивнула, и он прошел, сел на низкую табуретку возле кровати.

Теперь морщинистое темное лицо Ольджигиной было ясно различимо. При первом взгляде казалось, выражение такое, словно и не бывало тяжелых ранения и операции. Спокойное, немного осунувшееся лицо, как будто простыла да слегла с гриппом.

Высвободившаяся из-под одеяла рука Марии легла на руку Шатохина. Сухая ладонь прямо-таки полыхала жаром.

— Видишь, как обернулось, Мария, — Шатохин через силу улыбнулся, легко пожал руку раненой. — Моя вина.

— Плохо говоришь. — Мария закрыла и открыла глаза, выражая так свое полное несогласие.

— Не буду...

— Тот... с собакой?..

— Понял, понял вопрос, — остановил Шатохин. — Тебе вредно много сейчас говорить. Михаила Бердникова взяли, а сержант жив. Тебе его пуля досталась. Придется набраться терпения, полечиться. Ничего, ты сильная, через месяц уже...

— В нижнем ящике комода... — глядя в глаза Шатохину, сказала Мария, перебивая. Впервые, может быть, за все их знакомство, перебивая.

— Что в нижнем ящике? — не понял Шатохин.

— Ремень лежит... Готов. Один кусочек не пришитым остался. Возьми...

— Зачем, Мария?

— На память.

— Да что ты.

— Возьми сейчас же, — раненая заволновалась.

Шатохин посмотрел на врача. Хирург наклонила голову, дескать, не надо перечить.

Он шагнул к комоду, выдвинул нижний ящик. Орнаментированный разноцветными кусочками кожи плетеный ремень, сделанный руками старой таежницы, лежал сверху, на виду. Он взял ремень, задвинул ящик, вернулся на прежнее место.

— Хорошо, — удовлетворенно сказала Мария. — В город уедешь, женишься. Жене подаришь, память будет...

На сей раз Шатохин воздержался от возражений. Поостерегся. Бодрые его слова ничего не значили, зато могли вызвать новый всплеск неудовольствия, повредить раненой.

— Обязательно возьми, обещаешь?

— Обещаю.

Слабая улыбка обозначилась на лице старой охотницы.

— Вспомнила, — сказала она.

— Что, Мария?

— Еще одну историю. Про медведя. Теперь не расскажу... Трудно... говорить. Ты... иди...

Боль тиком пробежала по губам Марии.

— Иди...

Мария повернула голову к стене.

— Да-да, — шепотом сказала врач. Она спешно надрезала ампулу, наполнила шприц.

Шатохин еще несколько секунд смотрел на Марию, потом, бесшумно ступая, пошел прочь из комнаты. У него было твердое предчувствие: он последний раз разговаривал с Марией.

Мария умерла перед рассветом, в начале шестого. Шатохин тут же доложил об этом по рации Звонареву, сказал, что задержится в Черданске.

— Из управления звонили... — начал было Звонарев, но тут же прервал себя. — Хорошо, — согласился. — Я не смогу быть, дел много. И тебе долго задерживаться нельзя. К двенадцати, нет, к четырнадцати вертолет будет. Не заставляй ждать. Доктор пусть тоже вылетает.

— Есть не заставлять, — вяло, пасмурно отозвался Шатохин.

Промежуток от рассвета до прилета винтокрылой машины предстоял особенно тягостный.

Моросил дождь. Карнаухов в своем дворе под навесом вдвоем с заведующим пушным складом обстругивал доски. Пронзительно-грустный запах смолистых свежих стружек витал в холодном воздухе. Шатохин сидел тут же, на иссеченном лезвием топора чурбаке для колки дров. Склонившись над блокнотом, писал. Это была надпись, предназначенная для памятника. Шатохин почти не обдумывал, строки сами ложились на бумагу:

«Здесь похоронена Мария Ольджигина, знаменитая охотница, человек щедрой души. В годы Отечественной войны она одна кормила население целого поселка. В благодарность люди назвали ее Кормилицей. Всю жизнь она прожила для людей и погибла от руки бандита, помогая милиции в его задержании».

Зачеркнул в середине, решив: лишнее.

Некоторое время рассеянно глядел, как Михеев ножовкой отпиливает уголок обструганной доски, потом записал окончательный текст:

«Здесь похоронена Мария Ольджигина, знаменитая охотница, человек великой души. Она жила для людей и погибла от пули бандита, помогая милиции».

Вырвал лист из блокнота, подал Карнаухову. Тот прочитал с непроницаемым лицом, сказал:

— Сыну отдам, он отчеканит на меди... А как быть с ее оружием?

Берданку Марии после ее ранения подобрал и повесил себе на плечо Карнаухов. Так получилось, ни Звонарев, никто другой из работников райотдела не вспомнили о ней. Оружие так и осталось у промысловика.

— Почему такой вопрос? — спросил Шатохин.

— Она еще два года назад волю свою высказывала. Как бы завещание навроде. Когда умрет, чтоб ее оружие над ее могилой висело.

— Да, — подтвердил Михеев. — По эвенкийскому обычаю.

Шатохин задумался. В сложное положение поставили его охотники. Они не сказали вслух, но не трудно понять, какого ответа ждут. Потом, воля самой Марии.

— Если затвор убрать, просверлить дуло в нескольких местах, подойдет? Не нарушим желания? — спросил наконец.

— Не беспокойтесь, — с удовлетворением в голосе сказал Карнаухов. — Сделаем так, что для стрельбы непригодным будет. Ни одна фабрика не починит.