— А условия, на которых Мулл согласился войти в компаньоны? Что он затребовал?

— Десять карабинов себе плюс две тысячи рублей наличными. Про карабины легко проверить, вы же забрали девяносто. И деньги у него. За это он меня доставляет с грузом...

— С оружием, — уточнил Шатохин.

— Да, с оружием до железнодорожной станции, и мы не знакомы впредь ни при каких обстоятельствах.

Вот это была новость. Лагунов либо действительно хотел признаваться, либо признавал само собой разумеющимся, что милиции о двух тысячах и десяти карабинах известно от самого Мулла. Сознавал ли Лагунов, что ставит капитана «Костромича» под сильнейший удар?

— Не много, однако, Мулл затребовал, — после короткого молчания продолжал Шатохин. — Транспорт в его руках, а куда вы без транспорта. Ну да ладно. С оружием понятно, от сотни отделить десять — щедрость невеликая. А вот две тысячи рублей наличными. Такую сумму отдают при полной уверенности, что сумеют окупить ее с лихвой. Сколько же вам надо было продать карабинов, чтобы хотя бы возместить убыток?

Лагунов молчал.

— Главное, — продолжал Шатохин, — чтобы дать деньги, нужно их где-то взять. А у вас откуда?

— Заработал. Я неплохо получал.

— Вы заработали за сезон около тысячи трехсот. Неплохо. Но мало для расчета с Муллом. Может, родственники у вас состоятельные и не жалеют для вас? Так у вас одна мать, она провизор на заводе. Много ли провизор получает. Потом, вы не один у нее. У сестры недавно родился ребенок.

По мере того как Шатохин излагал эту не очень-то на первый взгляд важную информацию, лицо Лагунова бледнело. Он имел живой ум, понимал, что такого рода сведения нежемская милиция не могла получить здесь. Значит, интерес был глубокий, о нем запрашивали по месту его постоянного жительства. Интересовались всем, что с ним связано.

— Так откуда две тысячи, Сергей Ильич? — повторил вопрос Шатохин.

Лагунов потер ладонями свои щеки в мелкой светлой поросли, молчал.

— Что ж, не хотите отвечать, ваше право. Молчание, правда, не в вашу пользу. Помните, в предпоследнюю нашу встречу на шпалозаводе вы говорили, что к краже моторов непричастны. У вас алиби, вы прилетели днем позднее. Говорили?

— Да, — Лагунов кивнул.

— Тогда, может, скажете, где пропадали неделю до тридцать первого августа? Только не говорите, — быстро прибавил Шатохин, — будто сидели у постели больной матери. Она здорова. И тогда, и теперь. Так где вы находились с двадцать шестого по тридцать первое?

Ответа не последовало.

— Хорошо, тогда я скажу. Вы приехали в Бийск, действительно виделись с матерью, но недолго. Она вам передала билет на автобус до райцентра Усть-Кан. В десять вечера вы устроились там в гостиницу. А утром...

— Ну да, да, да, — не выдержал, перебил Лагунов, — продал я один карабин в Усть-Кане Михаилу Гусельникову. Признаю! А где было взять деньги? Мулл, этот идиот, уперся, как осел, — пока не будет двух тысяч, хоть рубля не хватит, — не повезу. Всё! Больше нечего добавить.

— Михаилу Гусельникову? — уточнил Шатохин.

— Да! — Вид Лагунов имел разгоряченный, взвинченный.

— И сколько Гусельников дал вам за карабин? Давайте договоримся: отвечать честно, чтобы после не путаться. Все будет тщательно проверяться.

— Чего уж, — Лагунов махнул рукой, остывая. — Четыреста пятьдесят наличными и пять шкурок соболя.

— Шкурки целы?

— Продал. Туристам на автовокзале в Горно-Алтайске, по сотне за штуку.

— Итого девятьсот пятьдесят. Хватило рассчитаться, — подсчитал цену проданного Шатохин. — Это, надо полагать, вынужденно. С пылу с жару. В спокойной обстановке больше бы взяли. Хотя бы за соболей. Да?

— Не знаю, — раздраженно ответил Лагунов. Он чувствовал, что теперь-то влип в историю куда более неприятную, нежели предполагал, и спокойный тон сидевшего напротив старшего лейтенанта, и его дотошные уточнения, когда, на его, Лагунова, взгляд, и так все понятно, действовали на нервы.

— Давайте-ка без эмоций, — одернул Шатохин. — Мое дело спрашивать, а в ваших интересах отвечать. Вы пока не представляете всей серьезности последствий содеянного. Они очень неприятные.

— Пугаете?

— Привычки не имею. Вам нелишне знать, послушайте, как распорядился дорогим приобретением Гусельников. Через три дня он решил опробовать карабин, отправился на охоту. В заповедник. Близ села Черный Ануй подстрелил двух маралов, но был замечен егерями. Когда его пытались задержать, он принялся отстреливаться и ранил одного из егерей в живот... Неизвестно, жив ли сейчас егерь... Гусельников уже сознался, при каких обстоятельствах купил карабин. Вот только адреса и имени ваших он не знал. Показать вам сообщение или поверите на слово?

— Не надо, — сдавленно пробормотал Лагунов. — Скажите, меня теперь посадят?

— Озабочены своей судьбой, а по-прежнему хитрите.

— Хитрю? Да вы больше моего знаете.

— Говорили, сто карабинов, теперь, выходит, сто один. Посидим, еще и эта цифра, глядишь, окажется неточной.

— Ах, вы еще про тот, который Мулл забрал, — словно спохватившись, сказал Лагунов. — Так тот что считать. С него смазка отекла, дуло внутри проржавело. Я выкинуть хотел, Мулл забрал, сказал, ствол расточит, охотничье ружье выйдет. Двадцать восьмой калибр.

Нового в этом признании не было. Мулл сознался. Насчет этого единственного ствола. Однако Мулл, если бы даже и не хитрил, мог не располагать полными сведениями о содержимом тайника. Ими владел один Лагунов, он первым в одиночку открыл тайник. Мог не посвящать компаньона Лагунов и в то, сколько оружия увозит на Алтай — один карабин или несколько. Скорее всего, несколько. На эту мысль наталкивала одна любопытная деталь в сообщении алтайских коллег. Шатохин уже прощупывал ее. Обратил ли на нее внимание допрашиваемый?

— Значит, всего сто два карабина?

— Да.

— Сто два?

— Да, я сказал ясно.

— Вранье, гражданин Лагунов. Неужели вы не понимаете, что дело слишком серьезное, чтобы вам поверили под честное слово и отпустили под покаянье. Мы вместе уже подсчитали, вы наскребли затребованное Муллом. А перед отъездом из Бийска отдали матери тысячу рублей. Она с гордостью рассказывала об этом на работе. Это что ж, манна небесная просыпалась?

Молчание длилось минут пять. Шатохин в упор смотрел на допрашиваемого, не торопил.

— Там между ящиками было еще шесть наганов...

— Вы и их продали?!

Без вопроса было понятно: да, конечно же, продал.

У Лагунова язык не повернулся сказать: «Да». Он кивнул через силу.

От неожиданности такого признания Шатохин поднялся из-за стола, подошел к этому шустрому торговцу оружием. Лагунов опасливо, словно боялся удара, опять кивнул.

— Там же, на Алтае?

— В Барнауле.

— Адреса! — Шатохин почти закричал. Взял тут же себя в руки, продолжал спокойно. — Худо вам будет, гражданин Лагунов, если не сумеете назвать, кому продали.

— Я знаю. Я три одному сразу продал. Я напишу. — Лагунов потянулся к столу, торопливо без спроса взял шатохинскую ручку, лист бумаги, принялся писать. Теперь для него не существовало вопроса: будет ему срок или нет, теперь он спешил облегчить свою участь.

— Вот, — подал лист Шатохину.

— Слава богу, — Шатохин пробежал глазами запись. Наганы Лагунов продавал, кажется, не первым встречным, как было с собольими шкурками. Очевидно, заранее, с тех пор, как узнал дедову тайну, и до весны, до отъезда в Нежму готовил рынок сбыта. Точный адрес назван лишь один, но у других обладателей наганов ориентиры основательные, разыскать труда не составит. Только бы не успели ощутить свое превосходство, всесилие свое над окружающими с наганами-то за пазухой. Обойтись должно. Времени мало минуло. Если что и сделали, так выезжали за город на пристрелку.

— Патронов много к наганам?

— По десятку... Там еще деньги были бумажные. Тех лет. Я их продал. По рублю за бумажку. Это нужно?

По сравнению с уже сказанным это признание было мелочью. Оно лишь указывало, что сознаваться в истории с оружием Лагунову больше не в чем. Шатохин промолчал, сел за стол.