И вот однажды в январе или феврале в одной из центральных газет я прочитал о том, что на реке ниже райцентра Нежмы строится гидроэлектростанция, а Нежма и другие прилегающие населенные пункты попадают в зону затопления. Насколько помню, главный вопрос в той статье был о своевременном обеспечении жильем на новом месте тех, кто покидает уходящую под воду территорию.

Дед обычно спокойно при чтении лежал на подушках и слушал, а тут вдруг при упоминании Нежмы разволновался, попросил помочь ему сесть на диване, потребовал еще раз прочитать статью.

— Выходит, — сказал дед, — недолго переживут меня императорские карабины.

— Какие карабины, о чем ты? — спросил я.

— Какие мы зарыли там в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году около Нежмы, — ответил дед.

Дед до самой своей смерти находился в ясной памяти. Я понимал, он и в этот раз не заговаривался.

— Ты был в Нежме в гражданскую войну? Значит, ты воевал? — спросил я.

— Это в твоем представлении, внучек, — ответил он с усмешкой, — я всю жизнь провалялся на диване да прощелкал доминушками.

Мне, честное слово, в голову не приходило, что дед мог воевать в гражданскую, и только тут я сообразил, высчитал — восемьдесят три, сколько ему было, — самый его возраст тогда воевать.

— А зачем вы их зарыли? — спросил я.

— Иначе бы они достались партизанам, а нас бы за сдачу оружия противнику расстреляли, — ответил дед.

— Насколько мне известно из истории, партизаны были только у красных, — съязвил я. — Или историки ошибаются?

— Если бы были одни красные, не было бы гражданской войны, — сказал дед. — Да, я служил в войсках генерал-лейтенанта Каппеля. Но успокойся, родителям твоим мое прошлое не повредило, а тебе подавно. Время сделало гражданскую войну стариной...

Пререкания, выяснения, кто в каком стане был в начале века, ничего доброго не сулили. Дед попросту мог замкнуться, замолчать, а мне хотелось разузнать про карабины.

— Много было карабинов? — спросил я.

— Пять ящиков. По двадцать в каждом. Грамотный, считай.

— Они уж, поди, давно заржавели.

— В смазке-то? Что им сделается. Мы их около землянки углежогов схоронили, а углежоги только в сухих местах устраивались. Целехонькие там и лежат, если кто ненароком не наткнулся, не вытащил.

Я попросил деда рассказать подробнее. Как понял, ему и еще двоим солдатам летом 1919-го было приказано доставить из фактории Инновара в Нежму оружие. Не доезжая до села полутора десятков километров, они встретили мчащегося всадника, белого офицера. Тот, не вылезая из седла, крикнул, что в Нежме красные партизаны, приказал поворачивать оглобли и ускакал. Солдаты остановились в растерянности: возвращаться в факторию? Там были еще свои. Но на груженой подводе быстро не уедешь. Вдруг партизаны догонят. Решили прежде всего избавиться от груза. Свернули с дороги и после плутаний по тайге наткнулись на пустую землянку углежогов. Ориентир был хороший. Неподалеку и зарыли ящики с карабинами. Встречи с партизанами избежать не удалось, солдат схватили в тот же день. Поскольку они принадлежали к карательному отряду, разговор был короткий... Дед оказался единственным, кому чудом удалось спастись...

Я задал деду в тот вечер еще всего один вопрос: почему карабины он называет императорскими. Он ответил, что точно не знает. Но, наверно, потому, что каждому их в руки не давали. Такую честь надо было заслужить. Карабинами вооружались отборные, самые преданные государю императору части.

Рассказанная дедом история была необычной, не думать о ней я не мог. Я часто ездил в Горный Алтай, под Элекмонар, охотился там, немного был знаком с некоторыми местными жителями. Слышал, мелкокалиберки и карабины в горах в цене, найдутся люди, которые не постоят за деньгами, лишь бы получить нарезной ствол. Тогда я решил, а что, если вывезти, продать немного карабинов? Разумеется, не первому встречному, а надежным, проверенным людям. Никакой беды. Ведь если бы человек захотел, допустим, совершить преступление, он бы и с охотничьим гладкоствольным ружьем сделал это, а на гладкоствольное разрешение получить легко, и они в горах почти в каждом доме. Только бы карабины оказались на месте и в сохранности! Только бы дед помнил, где именно закопал их.

Ночью же я пошел к деду. Он сначала слышать не хотел, говорил, что к добру новое извлечение карабинов на свет не приведет, однако в конце концов сдался, рассказал.

Точное местонахождение углежоги, смолокурни (или как она называется?) он не помнил, но это и не важно — не тысячи же их там. Главное, он твердо знал, что карабины закопаны на полпути между землянкой углежогов и сосной с раздвоенной макушкой. Двадцать шагов от землянки на летний полдень.

Зимой ехать не было смысла. Я дождался весны (деда к тому времени мы похоронили), уволился с работы и в середине мая приехал в Нежму.

Мне повезло, углежога (смолокурня) на десятикилометровом удалении от Нежмы оказалась всего одна, старожилы о ней хорошо помнили. О месте, где она находилась, существовала даже какая-то страшная легенда. И оружие я нашел быстро. Сосны, о которой упоминал дед, не было. Помог ориентир — двадцать шагов на июньский полдень. Я осмотрел несколько карабинов из верхнего ящика, они были точно как вчера сработанные.

Все было удачей. Но важно было вывезти их. Если бы происходило в Бийске, никаких проблем. И автобусом, и поездом, и теплоходом багажом можно. А тут. Аэрофлот отпадает, пассажирским судном — большой груз покажется подозрительным, могут проверить (я подумал, если брать карабины, так все). Без помощи речников, катерников не обойтись. Я решил не торопиться, устроиться на работу, оглядеться. Так жил и работал здесь, пока месяц назад не познакомился с Муллом. Об остальном вам хорошо известно.

Отчетливо сознаю, что попытка вывезти карабины была незаконной, о чем глубоко сожалею.

Прошу считать это мое объяснение чистосердечным признанием и раскаянием в случившемся.

— Да, как пишет, стервец. Можно принять за чистосердечное. Душа нараспашку. Осознал, да и только, — сказал Звонарев, ознакомившись с «Объяснением», как озаглавил его Лагунов. — По принципу — неполная правда еще не ложь. Ни слова о выезде по телеграмме.

— К объяснению приколол записку. Требует, чтобы ему предъявили санкцию на арест, и выражает желание встретиться не раньше пятнадцати часов. Устал, перенервничал, нужно отдохнуть, — сказал Шатохин.

— Требует, — зло покачал головой майор. — Мулл, как ты знаешь, сказал, что помогал из дружеских побуждений, никакой корысти. Я перед работой разговаривал с прокурором по этому делу. По его мнению, не очень-то многое и грозит Лагунову за попытку вывезти оружие. Может и условным наказанием отделаться. Вот какая ягода морошка. Но это перед работой. Теперь — иное дело. Ознакомься, что с Алтая нам по телетайпу отстукали, — Звонарев протянул папку, — и вызывай этого «карабинера» на допрос. На желание его наплюй, не жди пятнадцати. Я подойду позднее, сейчас срочно в райком вызывают.

Лагунова привели около часу дня. Вид у него был невыспавшийся, хмурый.

— Я просил... — недовольным голосом начал он.

— Здороваться нужно, когда входите, — сухо заметил Шатохин. — Объяснительную вашу я прочитал. Толково написано. Но впечатления полной искренности не производит.

— Я все написал. Может быть, сжато, но все. Ничего не утаил, — выговаривая каждое слово, сказал Лагунов. — Согласитесь, не в мою пользу, что дед мой служил в белогвардейцах. Я мог бы придумать другое, однако не стал. Сознаваться, так до конца, до донышка. А вы не верите.

— Оставим в покое вашего деда. Хотя, если угодно, один вопрос, касающийся его: Муллу вы тоже сказали, что дед ваш участвовал в карательной экспедиции казачьего поручика Шерстобитова и спрятал карабины, спасаясь от возмездия партизан?

— Григорий мало этим интересовался. Больше тем, сколько посвященных в тайну.