Рассвет только-только проклюнулся, в зыбком свете едва прорисовывались берега, когда заглушили мотор, бросили якорь. Водой отплыли от Нежмы на пятнадцать километров, напрямую до райцентра на три меньше.

Акаченок по рации сообщил, что Лагунов, Мулл и остальные члены команды уже на катере. Шатохин вздохнул свободно: главное, Лагунов едет. Посмотрел на часы: четверть седьмого. Вот-вот Мулл отчалит.

Уже отчалил.

Минуты текли нескончаемо медленно. В нетерпении он поднялся наверх, на палубу. От накрытой опускающимся туманом воды веяло по-прежнему холодом, теперь прибавилось еще и ощущение сырости. Тишина на реке, слышно лишь, как легонько бьется о борт катера привязанная моторная лодка, скребется тонкая металлическая цепочка привязи. Он вслушивался в тишину, старался уловить в ней гуд катерного мотора. Пожалуй, рано еще. Он не сомневался: раз Лагунов на борту, значит, и оружие плывет, по крайней мере, оно будет на катере, когда Мулл доплывет, поравняется с ними. И все-таки...

Опершись о парапет, он стоял и смотрел вниз на текучие струи прозрачной воды. Майор Звонарев подошел, встал рядом. Пальцы, крепко сжавшие металлические перила, выдавали волнение. Говорить не хотелось, слова были неуместными, лишними.

Мерзли, а не уходили. Встрепенулись, переглянулись, заслышав долгожданный гул мотора. По времени — мулловского «Костромича».

Гул все приближался. Вот-вот катер вынырнет из-за поворота. Судя по времени, которое шел от Нежмы, нигде остановки не делал. Перед отплытием не загружали, сейчас не причаливали. Ошибка или же оружие загрузили тотчас, забрав на покинутом пристанище Селищевых?

Майор думал о том же, нервно барабанил пальцами по холодному крашеному металлу парапета.

Катер с номером «216», мулловский, вынырнул из-за поворота. Майор быстро отстранился от Шатохина, направился в рубку и вернулся с белым скатанным флажком. В молодости он был речником, знал, как делается отмашка. Распускать флажок не спешил, ждал, пока долгожданный катер подойдет ближе.

216-й находился в двух сотнях шагов. Пора! Майор раскатал флажок, помахал, указывая на свой борт.

216-й не думал идти на сближение, продолжал следовать своим курсом.

Капитан арендованного милицией катера высунулся из будки.

— Говорит, что спешит, — сказал он.

«Груз на борту», — с облегчением подумал Шатохин.

Звонарев метнулся к будке, сказал в микрофон переговорной «Камы»:

— Капитан Мулл! С вами говорит начальник районной милиции майор Звонарев. Предлагаю причалить к нашему борту. — Майор волновался, но говорил спокойным, ледяным тоном. — Обращаюсь к команде катера, предлагаю причалить к нашему борту, — продолжал он.

216-й не подчинился. Поравнялся и стал удаляться.

Капитан милицейского судна спешно поднимал якорь. Один из парней-милиционеров, приведенных Зябловым, прыгнул в моторку, другой ловким движением отвязал цепочку, тоже перемахнул через ограждение палубы. Шатохин последовал их примеру. Мотор юркой «Южанки» взревел, выбросил струю выхлопных газов, лодка оторвалась от катера, сделала петлю и устремилась вдогонку мулловскому «Костромичу».

На 216-м уже что-то творилось. То ли там разладилось единомыслие между капитаном и командой, то ли, завидев приближающуюся моторку, решили не подпускать ее. Винты крутились враздрай, и «Костромич», плюясь вспененными потоками воды, поворачивался на месте.

О, это не глупо. Помешать милиции быстро попасть на борт судна, а тем временем постараться избавиться от опасного груза, пошвырять в воду.

Неужели вся команда заодно с Муллом и Лагуновым? Не может быть, по документам, по отзывам, отличные парни, просто поразительно, как терпят Мулла в капитанской роли. Ладно, после, после об этом.

— Постарайся пристать! — крикнул Шатохин сидящему на руле, понимая, как это сложно — подступиться бортом к борту по взбурленной, кипящей воде к крутящемуся юлой катеру.

Лодка прыгала на волне, не повиновалась рулевому. Парень сделал один неудачный разворот-вираж вокруг катера, второй. На третьем удалось подойти носом близко к кормовой части мулловского катера. Шатохин с парнем-милиционером, не сговариваясь, одновременно прыгнули. Оба удачно.

В рубке за штурвалом застали Лагунова. Парень из мулловской команды в порванной на груди одежде и с разбитыми губами пытался помешать ему, однако Лагунов отбивался и продолжал управлять катером.

При виде Шатохина он добровольно отступил. Выражение лица у него было такое, словно его застали за невинным детским занятием — царапанием гвоздиком по свежевыкрашенной стене.

— Хотел к вам идти, как велели, а этот, — парень размахнулся, ударил Лагунова. Несильно, теснота рубки мешала размахнуться. — Вцепился, как клещ энцефалитный.

Шатохин кинулся на поиски Мулла. Сначала в каюту. Взглянув мельком на кровати, понял: зря плохо думал о команде — двое членов экипажа мирно спали, не подозревая о том, что творится наверху.

Кроме как в машинном отделении, находиться Муллу негде. Действительно, он там, сгорбленный, стоял с топором в руках и крушил обшитые фанерой ящики. Оставался нетронутым всего один ящик. Короткоствольные винтовки, много винтовок, словно наколотые поленья, в беспорядке валялись у него под ногами.

— Ну, хватит, — крикнул, стараясь перекричать рев работающего двигателя, Шатохин. Заглушенный катерный мотор в этот момент осекся, и Шатохин прибавил тихо, — хватит, Мулл.

Капитан «Костромича», замахнувшийся было над ящиком, опустил топор плавно, так, что острие лишь слегка воткнулось в фанеру. На разгоряченном работой лице проступила покорность.

Мулла и Лагунова доставили в райотдел спустя два часа.

— Я устал. Не буду разговаривать, — сказал Лагунов, когда ему сделали знак войти в кабинет. — Сам все напишу. Имею такое право?

— Пожалуйста, — сказал Шатохин. — А вы, — спросил у Мулла, когда Лагунова увели, — будете отвечать на вопросы или предпочитаете писать тоже, как ваш приятель?

— Спрашивайте. Писатель из меня плохой, — усмехнулся Мулл.

Несколько исписанных убористым почерком Лагунова страничек Шатохину передали в полдень.

Он раскатал свернутые в трубочку бумаги. Сверху на первом листке крупными, раздельно поставленными буквами было выведено подчеркнутое двумя чертами слово «объяснение».

Шатохин углубился в чтение.

«Не знаю даже, с чего начать, — писал Лагунов. — Но с чего-то надо. Поэтому начну с того, что я почти ничего не знал о своем деде по материнской линии Трофиме Назаровиче Филиппове, был к нему безразличен, хотя, сколько помню себя, мы жили под одной крышей. Пусть не покажется странным такое вступление, чуть позднее будет понятно, что оно имеет прямое отношение к делу.

Так вот, деда я не уважал, был к нему безразличен и, можно сказать, не любил его. И не потому, что я черствый законченный эгоист. Вряд ли кто другой на моем месте испытывал бы более теплые чувства. Я родился, он уже находился на пенсии. Ни друзей, ни добрых приятелей, ни мало-мальски стоящих увлечений у него не было. Зимой время он проводил в своей комнатке, лежа на диване, за чтением газет и первых попавшихся под руку книжонок, а летом на улице забивал «козла» с подобными себе стариками. Опускаю тот факт, что вечно он был чем-то недоволен, вечно от него исходило брюзжание и ворчание.

Можно ли симпатизировать человеку, ведущему такое серое существование? Поскольку я не застал, не видел его в другом качестве, то и вся прошлая жизнь его представлялась мне такой же унылой и серой. Никогда я не подступал к нему с расспросами о его прошлом. Да и что яркого, захватывающего мог бы услышать, когда знал: до пенсии он работал двадцать или тридцать лет подряд в райплане?

Дед чувствовал мое отношение к нему, чувствовал, что я считаю его обузой для нашей семьи, и между нами постепенно, по мере моего взросления, возникало что-то вроде глухой вражды. Периодически все-таки появлялась жалость к деду, к его никчемности и одиночеству. Особенно после армии, когда я, вернувшись, отчетливо увидел, что он совсем сдал и жить ему осталось недолго. Он уже не вставал, полуослеп, сам газет читать не мог. Из этой вот жалости время от времени, раз-два в неделю, я брал скопившуюся кипу газет и читал ему. Сначала называл заголовки, про себя пробегал статьи, в нескольких словах пересказывал содержание, если деда заинтересовывало, прочитывал.