Оставалось шесть рейсов. В колонку Шатохин выписал:

7.40 — Чугуны

8.20 — Новоярск

9.10 — Шаламовка

9.40 — Чугуны

10.50 — Плотниково

11.00 — Шаламовка

Протянул листок Сидельникову.

— На новоярский рейс я сам подходил к самолету. Не было там посторонних, — сказал командир отряда. — А на Чугуны вторым рейсом монтажники полной загрузкой летели, и еще мест не хватило. После обеда довезли.

Итак, второй и четвертый рейсы отпадали. Первый, слишком ранний, и последний, пожалуй, поздний, Шатохин вычеркнул сам. Подумав, зачеркнул и предпоследний рейс. Тоже поздно. Разница с последним в десятиминутку, и, что еще важнее, дальше из Плотникова улететь трудно. Там перевалочный пункт, аэропорт круглый год как муравейник. Пассажиры сами зорко следят, как бы кто блатом не воспользовался, не просочился вне очереди.

Оставалась Шаламовка. Да! Он уверенно поставил крупную галочку против третьего рейса, из диспетчерского журнала выписал номер машины.

— Колесников и Серегин, — назвал фамилии пилотов командир отряда, наблюдавший за каждым росчерком пера оперуполномоченного. — Молодые ребята, исполнительные. Комсомольцы. Второй год после училища.

— В полете? — спросил Шатохин.

— В общежитии должны быть. По скользящему графику работают, — ответил командир отряда, огорченный тем, что сотрудник милиции не обратил внимания на характеристики.

Шатохину было сейчас не до характеристик. Нетерпение подгоняло. Он встал.

— Можно с вами? — попросил командир отряда.

— Пожалуйста, — отозвался Шатохин.

Барачного типа бревенчатое здание общежития летного состава находилось буквально в трех сотнях шагов от аэропорта. Они молчали до общежития. На спортивной площадке около здания группа парней в трусах и майках азартно играла в волейбол через сетку.

— Тут, — кивнул командир отряда. — С мячом Серегин, вон, второй пилот.

Они обогнули штакетниковую ограду, вышли к спортплощадке.

— Колесников, Серегин, — позвал командир.

Запыхавшиеся, разгоряченные игрой парни подбежали тотчас. На Шатохина едва обратили внимание, вопросительно поглядели на командира. Шатохин решил дать первое слово ему. Разглядывал парней, одинаково рослых, умудрившихся за несколько погожих солнечных дней загореть до шоколадного отлива.

— Следователя привел к вам, говорит... — начал Сидельников.

— Я говорю, — перебил Шатохин, — про позавчерашний рейс в Шаламовку. В девять десять. Четырнадцатого. Вспомните-ка подробно. Особенно как грузились.

По тому, как тревожные тени пробежали по лицам, как переглянулись парни, понял: попал в точку.

— Ну-ну-ну, парни, — не давая опомниться, торопил, наступал Шатохин. — Дело нешуточное. Пока только перед своим командиром ответственность несете.

— Вас ведь не груз, какой везли, не теодолиты интересуют, — пробормотал Колесников.

— Нет, не теодолиты, — сердито отрубил Шатохин.

— Про ограбление пушного склада слышали? — сказал Сидельников.

— Георгий Всеволодович, она ведь попросила... — не выдержав, заговорил первым Серегин. Сильная бледность разлилась по его лицу.

— Кто — она?

— Диспетчерша наша, Смокотина Ольга Евгеньевна, — хмуро пояснил Колесников. — Попросила мужика одного посадить...

— И вы посадили?

— Посадили, — упавшим унылым голосом сказал Серегин. Колесников мрачно кивнул.

— Давайте-ка поподробнее, — велел Шатохин.

— Что подробнее? Четырнадцатого утром, минут за десять до вылета вышли из комнаты техников... — начал рассказывать Колесников.

— Вдвоем? — уточнил Шатохин.

— Да, вдвоем, без бортмеханика летали. Она подходит, говорит: «Ребята, хорошему человеку в Шаламовку попасть быстро нужно. Не в службу, а в дружбу — выручите. Он у самолета ждет». И пошла.

— Мы ей и не пообещали, — сказал Серегин.

— Да, ничего не обещали, — подтвердил Колесников. — В пилотской после минуты три побыли и к самолету пошли. Подходим, а он стоит около люка. «Уже летим, парни?» — спросил. Витька ему отвечает: «Да». Он в самолет и полез...

— Сел сам, а вы только везли, — угрюмо, язвительно сказал Сидельников.

Шатохин жестом попросил пока не вмешиваться.

— Подождите, ребята, по порядку. Смокотина, когда просила увезти мужчину, никак его не называла, не говорила, почему за него хлопочет?

— Я дословно передал, — ответил Колесников. — Улыбнулась, руку к груди приложила, когда «выручите» сказала.

— А раньше обращалась к вам с такой просьбой?

Колесников украдкой посмотрел на командира отряда, коротко кивнул:

— В апреле, в конце, мы в Плотниково летали, тоже мужика одного...

— И так же он у самолета ждал?

— Не-ет, того она сама подвела, — вставил Серегин.

— А других летчиков просила?

— Откуда знать, — пожал плечами Колесников. — Не говорят же об этом...

— Верно... К пассажиру вернемся. Какой он из себя? Одет во что?

— В костюм. В плащ коричневый незастегнутый, прохладно с утра было. Лет сорок, с нас ростом. Волосы темные... Я, знаете, удивляюсь, когда читаю, как это описывают лицо — продолговатое или полуовальное... Нормальный он, как все.

Шатохин вопросительно посмотрел на второго пилота: дескать, твоя очередь.

— Свежевыбритый, — неуверенным голосом добавил Серегин.

— Может, усталым выглядел. Одежда слишком новая или помятая. Не бросилось в глаза?

Колесников перекинулся взглядом с другом, ответил за обоих:

— Нет, все в порядке у него.

— Нормальный так нормальный. У люка когда стоял он, из порта виден был?

— Нет, машина люком туда развернута была, — махнул рукой второй пилот в сторону хорошо видного со спортивной площадки леса.

— И люк открытый?

— Да, после загрузки всегда оставляют.

— А вещи какие у него были?

— В том и дело. Мы думали, он вообще без вещей летит. Сразу в голову не пришло как-то, что он мог заранее погрузить. Он же не знал, может, мы откажемся. И люк закрывал, не заметил. Да где заметишь, там грузу натолкано. А в Шаламовке уже спрыгнул на землю, он следом с двумя чемоданами... — Первый пилот споткнулся, поняв молчаливый вопрос Шатохина, продолжил: — Темно-коричневые, мягкие такие, на молнии и с двумя ремнями. Чешуя на коже, под крокодиловую, что ли.

— Прилетели когда в Шаламовку?

— Полтора часа лету.

— Денег не предлагал?

— Нет. Спасибо сказал и пошел.

— Пошел прямиком к аэровокзалу?

— А я даже не помню. Витька, ты не заметил?.. Не знаем. Мы что-то в кабину обратно полезли, да, к грузу бумаги, в багажную контору идти, и забыли о нем даже. Я чемоданы-то его запомнил, — нам бы с Витькой в отпуск лететь с такими...

— Когда про меховой склад услышали, не мелькнуло подозрение?

— Факторию? Да что вы! Если бы... Там же утром четырнадцатого, говорят, ограбили. Как бы он из Черданска попал? Нет. Да и не похож.

— Не похож? — переспросил Шатохин. — Хорошо, на этом пока остановимся. Зайдите ко мне в восьмой кабинет... — Он задумался насчет времени. Предчувствовал, день будет загружен до предела. — Часов в восемь зайдите. А пока о нашем разговоре никому и ни в коем случае. Поиграйте еще немного.

Молодые пилоты не очень бодро отправились на волейбольный квадрат. Шатохин, а следом и командир отряда — к калитке.

— Молодежь зеленая. Вот так на удочку и попадаются. — Сидельников был подавлен.

По тротуару сзади послышался стук каблуков. Шатохин сбавил шаг, посторонился, дал возможность молодой женщине в яркой мохеровой кофте обогнать их, спросил:

— Кто эта Смокотина? Давно у вас работает?

— Год, — ответил Сидельников.

— Приезжая?

— И приезжая, и местная. Родилась, выросла в этих краях. Потом лет пятнадцать на Украине жила. Родственники там или просто прибилась. Семьи нет, одна вернулась.

— Там кем работала?

— Вроде нынешней работы, точно не помню, экспедитор ли, диспетчер. Может, приемщицей.

— Что там не пожилось? Как объясняет?

— Отец у нее умер, дом оставил добротный. Слышал, будто из-за дома и не уезжает, цену хорошую ждет. На Заозерной, возможно, обращали внимание: весь в рябинах дом, на высоком фундаменте, до окон не дотянуться. Так его и зовут — домом Евтихия.