— Чем знаменита эта глава?

— Речь там ведется о подделках древностей. Сайтафарн — скифский царь. Тиара, проще говоря корона, была якобы найдена в самом конце прошлого века на юге России, в районе Одессы. В действительности же — подделка. Автором ее был одесский ювелир Рухомовский. Дельцы сумели сбыть его изделие как подлинную древность Лувру, и семь лет тиара выставлялась в музее как национальная гордость и ценность Франции. Все семь лет между учеными велись споры, подлинная вещь это или фальсификация. Рухомовский сам положил конец разговорам. Приехал в Париж и изготовил фрагмент тиары. После этого она была убрана с выставки...

— Любопытная история. Просто детектив.

— Там речь о многих подделках. Не это главное. Важно, что Симакина это заинтересовало.

— Да, важно, конечно. Удалось найти вырванные страницы?

— По другой, неиспорченной книге прочитал... Думаю, все же Симакин вырвал страницы не потому, что позарез нужны были. Рекомендаций, технологии там нет. Просто наткнулся и понравилось. Искал он другое, на мой взгляд.

— Что же?

— Объемы. В таблице из книги Руденко указан размер оленя — семь восьмых натуральной величины. Сколько будет восемь восьмых, проще пареной репы высчитать школьнику. Но по фотографии с видом сбоку представления об объеме не составишь. Вот он и искал издания со снимками, сделанными с разных точек. Описания. Я просмотрел все, что он брал в библиотеках. Указаний на объемы не встречается. Скорее всего, Симакин вывел некий логический объем. И изготовил фигурку, ориентируясь на этот логический объем. Разумеется, если это вообще его рук дело.

Минуту в кабинете царило молчание. Пушных остро отточенным карандашом постукивал по столу.

— На экспертизу, конечно, оленя направить нужно, — первым заговорил он. — Но прежде рациональнее предъявить не искусствоведам, а криминалистам. Пожалуй, здесь быстрее сделаем, без криминалистов ВНИИ[8] обойдемся. Помнится, месяца три назад Гузанов из следственного отдела занимался цыганской бижутерией, и у наших местных физиков делал анализ металла.

Полковник снял трубку телефона внутренней связи, нажал три кнопки.

— Иван Иваныч, здравствуй. Не подскажешь, с кем консультировался по металлическим сплавам? Да-да, у цыганок на барахолке изъяли...

Полковник подвинул к себе перекидной календарь, сделал короткую запись.

— А по драгметаллам они дадут заключение?

Пушных долго молча слушал. Наконец поблагодарил телефонного собеседника, положил трубку.

— Целую лекцию прочитал Гузанов. Утверждает: всё, что угодно сумеют. И металлографический анализ сделают, и химический. Лазерный микроанализ применят, если нужно. Так что с этим проблемы не будет. Так-так-так... — Он задумчиво сдвинул брови. — Определим, что подделка. Тогда ваша с Кунцевым версия, что потерпевший выходил из игры совсем, пожалуй, подтвердится. Но цель подделки? У него карта могильников, и он, вместо того, чтобы рыть, искать древности, собственноручно берется смастерить их. Не думал над этим?

— Думал. Можно предположить: Симакин, прежде чем взяться за тайные раскопки, решил проверить, что же он в случае удачи будет иметь от трудов своих. То есть, во что оценивается курганное изделие.

— Резонно. С появлением Хусаиновой он от всех своих замыслов отказывается, собирается жить нормальной жизнью. М-да... Родикову нет оправданий, но и его жертву не красит история с фигуркой. Родиков бы, попавшись на ее сбыте, был бы главным ответчиком.

— Сейчас важнее, что Симакин нашел в себе силы не переступить... — возразил Шатохин.

— Знаю. Ты симпатизируешь учительнице, жалеешь талантливого Симакина. Но будем объективны: сам он крепко был виноват. Ладно, это не тема. Срочно нужно отправлять оленя на анализ специалистам.

— Золото. Где Симакин взял столько высокопробного золота, вот что остается открытым вопросом. — Шатохин посмотрел на начальника отдела.

— Усложняешь, Алексей Михайлович, — сказал, кидая взгляд на часы, Пушных. До оперативки оставались считанные минуты. — Склоняешься к тому, что фигурка не подлинная, так и разговор другой должен быть. Родиков просто обязан знать подноготную происхождения оленя. Сто один процент гарантии. Не наивен же он. Слетай-ка еще раз на встречу с ним.

Случайно ли, нет, но вычитанная Кунцевым примета о ранней зиме при выпавшем на Покров снеге, похоже, в этот год оправдывала себя. Горно-Алтайск вместе с ближними и дальними предместьями был весь засыпан снегом. Плотным покрывалом лежал он на совсем недавно еще пестроцветных от листвы и лиственничных иголок горах. Не хиленький, готовый вот-вот сойти рыхлый снежок, а плотный, хрусткий. И мороз основательный, взаправдашний, не оставляющий надежды на оттепель.

— Здоровая темпер-ратурра, — говорил Шатохин, поеживаясь пожимая руку Токошеву. В прошлый раз они понравились друг другу, сблизились, и теперь после непродолжительной разлуки встретились друзьями.

— Достанем куртку, — с улыбкой пообещал следователь прокуратуры. — А вообще под ноябрь в плаще к нам путешествовать рискованно.

— Юг ведь у вас.

— На нашем юге снега да вьюги, — засмеялся и со свойственной сдержанным людям быстротой умолк, посерьезнел Токошев. — Как Виктор? — справился о Кунцеве.

— Нормально. Привет тебе шлет.

— Обещал свозить вас на Аю[9], не удалось. Послезавтра выходной, хоть тебе одному покажу наши красоты. Костер разведем, толканом угощу. Согласен?

— Почему бы нет. Если опять, как в прошлый раз, в командировку тебя не ушлют. Как Родиков?

— Сложно с ним, — вздохнул Токошев. — Замкнулся, молчит. Не отрицает ничего и не соглашается. Индифферентен. Напарник куда разговорчивее.

— Естественно. За тем груз полегче. Можно с Родиковым, как в первый раз, в твоем кабинете встретиться?

— Пожалуйста, — без колебаний согласился Токошев. — Второго, Потапова, тоже доставить?

— Спасибо. Пока не нужно.

К предстоящей встрече Шатохин не готовился. Не однажды по личному опыту убеждался: излишне заранее набрасывать план. Импровизация, исходя из настроения и состояния собеседника, куда плодотворней. Пусть в первых фразах допроса будет мало стройности, логики — не существенно. После выровняется, войдет в колею, только бы сразу нащупать, схватить верную нить и не затронуть раньше времени запретной.

Токошев сделал распоряжение доставить арестованного и, захватив объемистую папку, ушел в другой кабинет. Четверть часа в ожидании, пока приведут археолога, Шатохин простоял у окна. Глядел на величественные заснеженные горы с взбегавшими довольно высоко домиками, невольно вспоминал разговор с шофером «уазика», подвозившего их с Кунцевым в первый приезд от Горно-Алтайска до Бийска. Шофер, узнав, что Шатохин по рождению воронежский, сказал с уловимым сожалением: «Степь там у вас, скучно, глаз не на чем остановить». «Зато у вас заслоняет простор, как взаперти чувствуешь себя», — парировал тогда Шатохин. Горы нравились, притягивали, но быстро надоедали. Пожалуй, он не смог бы постоянно жить среди них, по крайней мере долго бы привыкал.

Об этом он думал; невольно перенесся мыслями в родные края, где не был уже шесть лет. Надо съездить, обязательно. Можно через недельку взять отпуск и съездить. Все-таки он выбрал бы, встань вопрос о выборе, степное приволье. С хилыми жиденькими лесопосадками, даже слякотное, продуваемое промозглыми ветрами в эту пору, но степное приволье...

— Товарищ капитан, — прервал непрошенные приятные мысли голос за спиной.

На пороге стоял молоденький со скуластым румяным от мороза лицом сержант.

— Введите, — сказал Шатохин, сел за стол.

Родиков переступил порог, за спиной его маячил еще один сопровождавший милиционер. Сержант вопросительно глядел на Шатохина: присутствовать ему или выйти? Кивком Шатохин дал знать: свободны.

Что бросилось с первого взгляда на Родикова — он сильно исхудал. Глаза запали, нос заострился. Вместо напряженности и скованности в движениях — вялая податливость — верный признак безразличия. Приказы повиноваться не вызывают вспышек внутреннего протеста. Велят идти направо — идет, налево — тоже, садиться приказывают — безропотно опускается на стул. Увидел Шатохина, ни один мускул на лице не дрогнул. Что следователь прокуратуры, что Шатохин, что другой кто-то — все равно.