Шатохин полистал, просматривая текстовую часть академической книги Руденко. В порядке. Никаких подчеркиваний. Принялся за таблицы. Они следовали по порядку, одна за одной. Листа под номером XXII, с изображением оленя, имевшего удивительное сходство с изъятой золотой фигуркой, — этого листа не было. Шатохин еще и еще смотрел: возможно, нечаянно попал между другими. Нет. Все остальные в сохранности, а двадцать вторая таблица отсутствовала. Случайность или закономерность?

Вторую книгу Шатохин листать не стал.

— Я забираю эти издания, — сказал заведующей.

— Насовсем?

— Временно. Какое у меня право — насовсем. Как атлас. Не волнуйтесь, все будет в целости. Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить: тот читатель, Симакин, еще какие-нибудь книги спрашивал или только эти?

— Спрашивал, — без долгих раздумий сказала заведующая. — Я за библиографа, сама ему подбирала. Длинный список.

— Не помните, что в нем было?

— Нет. Давно, да я и не старалась запомнить. Но названия с указанием авторов, годом выхода в свет книг. Древностей касается, археологии. Посоветовала ему в другие библиотеки обратиться.

— Спасибо, — сказал Шатохин. На оборотной чистой стороне читательского формуляра записал адрес управления, номер своего кабинета, протянул библиотекарше. — Вам придется зайти ко мне. Я позвоню, когда. Не бывали у нас?

— Нет.

— Не тревожьтесь. Просто все, о чем мы говорили, нужно оформить письменно. Необходимая формальность. До свидания.

— До свидания...

Шатохин был уже одет, уже взялся за ручку двери. Голос заведующей задержал его:

— Тот товарищ долго писал в тетрадь. Кажется, делал выписки из книг.

— В тетрадь? — Шатохин живо обернулся.

— Да, в обычную общую тетрадь. В серой клеенчатой обложке. — Заведующая взяла со стола тетрадь, показала: — Точно такая же была.

— Вы наблюдательны, — похвалил Шатохин, — очень интересно. Спасибо еще раз.

Если чего-то остро не хватало в этот день Шатохину, так это времени. Не было лишней секунды.

Будь он в паре с Кунцевым, дело двигалось бы куда скорее.

Он побывал еще в трех библиотеках города; за час до конца рабочего дня — в прокуратуре, а в начале седьмого вечером вместе с домоуправляющим и понятыми входил в квартиру Симакина.

Выпадают редкие счастливые дни, когда все настолько ладится, идет как бы само собой, что и мысли не допускаешь о возможности какого-то срыва, сбоя. Именно такой день и был у Шатохина. Он работал без передышки, но не чувствовал усталости. Удачи подбадривали, придавали сил.

Ощущение утомления от бурно прожитого дня возникло, когда он остановился на пороге комнаты в симакинской квартире. Собственно, рождала это ощущение не усталость сама по себе. Унылый вид комнаты создавал соответствующее настроение.

Месяца не прошло, как квартира опустела, а пыль толстым слоем успела лечь на стол, на подлокотники кресел, на экран телевизора. Все создавало впечатление какой-то вечной покинутости, заброшенности. Может, вид запущенного жилья не производил бы столь удручающего впечатления, не знай Шатохин судьбы хозяина. Как бы то ни было, присутствие троих обязательных спутников сглаживало неприятные ощущения. Втайне Шатохин был благодарен и домоуправу, и понятым за их присутствие. Не раздосадовал, показался совершенно естественным заданный тревожным шепотом вопрос женщиной-понятой: «Куда теперь вещи девать будут, в комиссионку?»

Хотя вид квартиры и изменил настроение, не было ни секундного колебания, что тетрадка найдется. Не может не найтись, это бы противоречило логике удачливого дня. Вот только где?

Он кинул взгляд на книжные полки, на письменный стол. Там или там?

Ковер на полу имел слишком пушистый ворс, слишком броскую расцветку, чтобы ступать по нему в обуви после слякотной улицы. Шатохин завернул ковер, наудачу направился к столу.

Верхний выдвигаемый ящик был битком набит тем, что имело прямое отношение к профессии Симакина и в чем Шатохин, откровенно, разбирался слабо. Самое большое, что он умел исправить в телевизоре — заменить перегоревший предохранитель. Содержание второго ящичка было примерно то же.

В третьем, предпоследнем ящичке сверху лежал почтовый набор с высыпавшимися ненадписанными конвертами, а под ним — стопка общих тетрадей. Все — точно такие по цвету, какую показывала библиотекарша.

Шатохин выбрал наугад нижнюю, медленно принялся переворачивать страничку за страничкой. Текст технический. Конспектировал что-то, похоже, или свое писал. Почерк убористый, понятный, много сокращений.

Тетрадка была заполнена записями до половины. Дальше шли чистые листы. Шатохин пролистнул бегло остававшиеся странички: нет ли еще. Записи возобновлялись после пяти незаполненных листов.

Он глянул рассеянно, потом более внимательно, потом буквально впился глазами в текст.

В руках было именно то, что пришел искать...

— Разрешите начать с загадки, товарищ полковник? — спросил Шатохин. Утром он явился в кабинет начальника отдела за сорок минут до начала оперативного совещания.

— При условии, что будет разгадка, Алексей Михайлович, — ответил Пушных.

— Версия. Пока только версия.

— Хорошо, — согласился Пушных.

— Тогда посмотрите эту запись, — протянул Шатохин развернутую тетрадь. — Там отчеркнуто. Или лучше я сам прочитаю. Почерк разборчивый, но запись с сокращениями.

— Читайте.

«Детальное изучение ювелирных изделий сибирской коллекции, — начал Шатохин, садясь на ближний к столу стул, — показывает, что техника их изготовления была разнообразна, а в некоторых отношениях достигла высокого уровня. Наибольшее распространение получила техника литья. Почти все художественные изображения — литые. Техника литья может быть представлена в следующем виде. Оттиском оригинала, вырезанного из дерева или металлического, в глиняной форме получалась матрица, которая затем обжигалась. Обожженная матрица заполнялась воском. После заполнения относительно теплым воском матрицы его излишек отжимали, наложив ткань или кожу. По ткани или по снятии ткани по воску накладывался слой глины для получения матрицы. По ее усушке эта двойная форма нагревалась, воск расплавлялся и выливался, изложница была готова. При усушке или при обжиге патрицы ее размеры становились меньше матрицы. Поэтому после отливки вещи по ее контурам образовывался небольшой валик, обращенный внутрь.

Скульптурные изображения животных, в том числе и на шейных гривнах, иногда отливались в двухстворчатых формах правой и левой стороны или верхней и нижней. Две отдельно отлитые половины затем спаивались между собой и таким образом получались полые внутри фигуры.

Литые художественные изделия в большинстве случаев подвергались последующей поверхностной отделке штихелем или резцом. Все неровности сглаживались, прорабатывались отдельные детали».

Шатохин умолк, положил тетрадь на стол.

— Что-нибудь понятно?

— Не совсем.

— Это выписка из книги «Сибирская коллекция Петра I». Фигурка, которую покойный Симакин передал Родикову, имеет удивительное сходство с одной из вещей из этой коллекции. Так вот, Симакин слово в слово переписал из книги главу «Техника ювелирных изделий», частично — о художественных особенностях, и очень подробно — о химическом составе изделий коллекции.

— Что говорят специалисты?

— У нас нет специалистов такого профиля. Археологи советуют обратиться в Москву, Ленинград. Там экспертные комиссии.

— А твое мнение?

— Точно сказать не берусь. Но подозреваю: искусная подделка. Симакин — отличный резчик по дереву, вырезать форму ему большого труда не составит. Не составляло. Это раз.

— То, что интересуется техникой изготовления — два, — продолжил Пушных.

— Да. Следующий веский аргумент: в центральной городской библиотеке он брал книги о скифских сокровищах и выдрал из одной двадцать страничек — главу «Тиара Сайтафарна». Была у него такая скверная привычка: выдирать нужные ему листы из книг. Кстати, директор библиотеки собрался писать по этому поводу бумагу по месту его работы...