Одет Родиков был в ту самую брезентовую куртку-штормовку, в которой его взяли.

— Раздевайтесь, садитесь, — сказал Шатохин.

Родиков медлительно исполнил. Настолько медлительно, что захотелось поторопить. Но приказным тоном контактов не наладишь.

— Отказываетесь от еды? — спросил Шатохин.

Ответ последовал после длинной паузы:

— Просто не хочется...

Да, вести беседу у арестованного желание такое же, как и аппетит. Не оживить, не растормошить его двумя-тремя фразами — и замкнется наглухо, как черепаха в панцире. После часами будут сидеть друг против друга, ни на йоту беседа не продвинется. Что-то же должно волновать археолога, не ко всему же потерял вкус. Что?

— Где спрятали оленя, точно указали. Облегчили задачу.

— Все равно бы нашли...

М-да... Про чемодан с якутскими «трофеями» лучше пока не упоминать, по крайней мере в лоб. Кажется, до археолога не дошло: раз был в его квартире обыск, значит, встречались с женой. Родиков хоть и убийца, махинатор, но имя жены для него не звук пустой. Не особенно посвящал ее в свои побочные занятия, но не одному себе готовил и предназначал «успех».

— Мы долго, Родиков, разговаривали с Мариной Павловной. Три дня назад.

Вот! Мнением целого мира можно пренебречь, но как близкие воспримут глубокое твое падение, — это не под силу многим самым отпетым негодяям. Интересно, к какой категории отнесет этого суд?

Родиков промолчал, но взгляд ожил. Нужно не медлить, продолжать.

— Жена хорошо вас изучила. Много о вас порассказала.

На этот раз Шатохин сделал долгую паузу.

— Мне попадался несколько лет назад человек примерно с вашим мировоззрением: раз нет весомого социального положения, нужно компенсировать его кучей денег.

Шатохин живо представил себе того, о ком упоминал — бородатого химподсочника, мастера изготовлять чучела птиц. Чем-то тот лесной отшельник из-под Нежмы походил на Родикова. Хотя нет, пожалуй, сравнивать нельзя. Тот лучше.

— Разница, — продолжал он, — в том, что тот сначала достиг положения, был руководителем крупного предприятия, а потом лишился всего. Из-за преступления.

— Какое преступление?

О, это уже хоть маленькая, но победа. Родиков заговорил, заинтересовался. Примеряет, ищет аналогичные своим поступки в действиях других. А еще у него вертится на языке вопрос о жене. Можно теперь не ждать, пока задаст, переходить в наступление.

— Взятка, — удовлетворил любопытство Родикова.

— Взятка, — повторил разочарованно археолог. К нему это не подходило.

— Послушайте, Родиков, жена ваша плачет, поседела от горя, — заговорил Шатохин резко. — Она среди людей. Вокруг нее вьются пересуды. Неужели вам не жаль ее, сына?

— В чем я еще могу и должен признаться? Все я вам сказал. Всю правду.

— Всю? А про то, что олень — не древность, а добротная свежая подделка, просто забыли упомянуть, да? — Шатохин подался вперед, не спускал пристального взгляда с арестованного.

Родиков вздрогнул. Безразличие слетело, как шелуха с луковицы, брошенной в крутой кипяток. Снова он был насторожен, напряжен.

Эта внезапная перемена в поведении отнюдь еще не изобличала Родикова. В той же мере — и даже сильнее — его могло потрясти то, что он искренне заблуждался, принимал фальшивку за подлинник. Но нет, так заблуждаться Родиков не мог. Он не дилетант, держал фигурку, скрупулезно изучал, наверняка сличил со всеми известными драгоценными древностями. То же описание сибирской коллекции наверняка для него не откровение. Чтобы он отравил школьного приятеля, прежде даже не выведав, откуда скульптурка оленя, почему она как две капли воды схожа с известной науке, — это нереально.

— Будете утверждать, будто от меня первого слышите про подделку? — спросил Шатохин.

Родиков молчал.

— С картой вам повезло. На ней действительно оказался отмеченным нетронутый богатый курган. Но это редчайший случай. Мы говорили об этом. Итак, что вы имели перед смертью Симакина: первое, фигурка — подделка в полторы тысячи ценой. Второе, по карте найти клад — примерно та же вероятность, как выигрыш «Волги» на один лотерейный билет. Даже меньшая. И тем не менее, вы идете на убийство. Где логика?

Ответа не последовало.

— Можете молчать. — Шатохин встал из-за стола. — Только учтите, рано или поздно все раскроется. Пока все точки над «i» не будут расставлены, дело в суд не пойдет. В интересах вашей семьи, чтобы суд состоялся скорее. Прекратятся разговоры, нервотрепка, все уляжется.

— Приговорят к исключительной мере, — Родиков криво усмехнулся. — В моих интересах поторапливаться, да?

— Отбросьте, хоть раз в жизни, эгоизм. Тем более, речь не о соседях, — перед глазами всплыло почему-то лицо Шалина, недовольного тем, что не дают оставаться в квартире после обыска, — о самых близких вам людях речь... Думаю, и досказать осталось не так много. Может, еще срок...

— Не-ет, — отрешенно отрицательно покачал головой Родиков. — Марина как отнеслась?.. — поднял и моментально опустил глаза.

— Плачет. Хотела ехать к вам, я отсоветовал.

— А сыну известно?

— Не знаю. Если мать, соседи не сказали. Скорее, знает. Кстати, чем быстрее закончится предварительное следствие, тем быстрее вам разрешат свидание.

— Если к тому времени захотят... — Родиков вздохнул глубоко. — Ладно. Действительно, не много досказать... Вы правы. Точно, я на эти карты особых надежд не питал. Аристей Проконесский — это, можно сказать, современник Геродота, — Родиков сейчас тяготился своими знаниями, — он еще отмечал, что найти курган, — проблема, неразграбленных мало. А вот в том, что золотой олень оригинальный, из могильника — в этом не сомневался. Все, что на предыдущих допросах рассказывал, до того момента, как он позвонил и потребовал вернуть оленя и карту, — правда. А вот дальше...

Я приехал, фигурку с собой не взял. Не думал брать, надеялся уговорить его не бросать начатое, сказал, что оленя продадим минимум за тридцать тысяч. Сначала нормально встретились, выпили немного у него на квартире, он думал, олень со мной. Узнал, что нет, обозлился. Сказал, что за решеткой скорей окажемся, чем найдем кретина, который бы купил за такие деньги подделку. Раньше я безоговорочно верил, что имею дело с оригиналом. И после его слов сразу не поверил. Это его задело. Предложил немедленно ехать на дачу, там у него вся оснастка, покажет, как создаются древности. Золота больше нет, все вбухал в оленя, но для демонстрации медь сгодится.

Родиков надолго умолк. Тень апатии пробежала по лицу. Боясь, как бы он не замкнулся, Шатохин поспешил с вопросом:

— И что там, на даче? Что он показал?

— На даче? — словно очнувшись, переспросил Родиков. — Лампой, какой опаливают свиней, он расплавил медь. Формы у него были. Кроме оленя, еще три сюжета. И на моих глазах он за два часа, между несколькими глотками коньяка, исполнил «древности» — оленя и орла, терзающего лебедя. Безупречные подделки. Ни один специалист, уверен, сразу не определит. Представляете, я видел весь процесс от начала до конца, — голос Родикова понизился до шепота, — мог повторить и вышло бы не хуже... Понимаете, он сам подсказал, что нужно делать...

«Отрава тем не менее у тебя была приготовлена», — подумал Шатохин. Вслух сказал:

— Понимаю.

— Остальное вы знаете.

— И где теперь формы?

— У Потапова в подвале, в картошке. У нас один подвал на двоих. Тайно от Потапова положил.

— Неужели вас не смутило, что олень был похож на известного? Как до признания Симакина не разобрались?

— Нет, наоборот. В сибирской коллекции есть вещи, стилистически сходные с найденными под Алма-Атой, в Сырдарьинской области. Почему в других местах не встретиться аналогам?

— Ладно, — кивнул Шатохин. — Раз Симакин объяснил про подделку, должен был сказать, откуда золото.

— Говорил. Дядя у него еще молодым купил золотые пластинки на зубы. В пятидесятые годы, кажется. Тогда, говорят, они свободно в ювелирных магазинах лежали. Подарил вместе с книгами.