Отставший приблизился к Родикову. Тот поднялся на колено, замер так, выжидая. Я выпустил заряд из второго ствола. Израсходовал последний свой патрон. Теперь при звуке выстрела залегли оба наших преследователя.
«Боитесь, сволочи», — подумал со злорадством.
— Бежим, — Антон дернул меня за рукав. — Сообразят, что на таком расстоянии дробовик не опасен, вплотную подлезут.
— Не могу... Отдышимся еще...
Я сейчас особенно остро жалел о патронах, выкинутых в кусты, когда нас постигла неудача с кабаргой.
— Эй там, наверху, — прозвучал хриплый от простуды голос. — Может, бросим палить, потолкуем?
Говорил напарник Родикова. Ни он, ни Родиков пока не спешили вставать.
— Знаешь, кто они? — спросил я у Антона.
— Откуда...
— Один — муж Маринки... Помнишь, на Баданную гору, на Тугую ходили вместе?
— Сестры муж? Шурин твой?! — Антон глянул недоверчиво.
— Ага...
— Не шутишь? — Антон взял у меня бинокль.
— Не до шуток.
— То-очно. Он! — Недоверчивость в голосе Антона сменилась удивлением. — Ты его на стоянке узнал?
— Только что.
— Что теперь делать будем? Скажем, кто мы?
— Ээ-й, наверху. Чего молчите? Давайте договариваться о том, что взяли в избушке. — Это кричал Родиков.
— Нет, — тихо ответил я Антону. — Так они могут отстать. А если сказать, что мы их знаем... Молчи. Еще раз встанут — стреляй. И уходим. Дробовым бей.
— Эге-гей, умерли, что ли? — Опять донесся голос Родикова. — Хватит шуток. Выкладывайте ваши условия.
Все. Сейчас они поднимутся.
Антон сунул в футляр бинокль, взвел курок.
— Жми, я догоню, — велел Антон, передавая мне рюкзак.
Я подчинился. Не дожидаясь, когда поднимутся Родиков и его приятель, когда прозвучит Антонов выстрел, побежал.
...Выстрелы сослужили свою службу. Ценой трех патронов мы устроили себе передышку и успели оторваться, уйти к перевалу на добрых полкилометра. Однако до него еще нужно добраться.
Нам следовало бежать по прямой: спуститься в логовину, потом подниматься от подошвы. Неприступная ли на вид крутая подошва горы или же усталость заставили нас избрать другой путь — мы кинулись по боковине отрога с тем, чтобы попасть на гору много выше ее основания. И просчитались. Скрытый от глаз обрыв обнаружился впереди... Мы заметались, как звери в капкане, ринулись назад...
Так дорого был добыт разрыв, и после нашей ошибки он сошел на нет.
— Стой! Застрелю! — кричал Родиков прерывистым голосом.
— Остановись, поговорим, — вторил ему напарник.
— Врешь, — шептал Антон. — Поговоришь ты...
Они кричали еще что-то. Я не слушал. Летел, не чуя ног. Казалось, все нити, удерживающие сердце внутри, лопнули, лишь одна, тонюсенькая, случайно уцелела и благодаря ей сердце еще не выскакивает наружу, а мелко-мелко дрожит в горле. И я боялся споткнуться, чтобы и эта ниточка не порвалась от толчка.
Я ждал выстрелов. Было обидно, что перед самым перевалом из-за ничтожной ошибки мы очутились в таком положении.
От выстрела горы, казалось, подскочили. Я увидел, как впереди, в полуметре от Антона, взмыл фонтанчик. Я ждал еще выстрела. И он прозвучал. Из карабина. Стрелял Родиков.
Голый, засыпанный снегом широкий склон расстилался перед глазами. Укрытие наше за перевалом, а до него далеко. Золотая звериная морда с вывороченными ухмыляющимися губами, с блестящими глазами-бельмами вспыхнула перед глазами. Лапа зверя тянулась ко мне издалека: не уйдешь! Отчаянье охватило меня. Что же это такое, Маринка? Твой муж пытается убить меня. Я не хочу! Почему я должен умирать за этих золотых зверьков, вынырнувших из Леты?
И бежал за Антоном почти на расстоянии вытянутой руки.
После нового выстрела Антон с разбегу ткнулся в снег. Я закрутился на месте.
— Антон! — Казалось, я заорал. Но нет, из горла вырвался какой-то хрип.
В ту же секунду Антон вскочил: с ним ничего страшного, просто споткнулся.
— Не стой на месте! — крикнул он чужим искаженным голосом и побежал.
Еще прозвучали выстрелы. Два или три. И стрельба прекратилась. Я оглянулся. Вон оно что. Ложбинка перед вершиной скрыла нас. Значит, мы ушли из-под выстрелов.
— Ты ранен, Сашка? — спросил Антон. — Куда?
Я скосил глаза себе на грудь, посмотрел на снег за собой. Красные капли пунктирчиками тянулись по снегу. Осторожно я потрогал левую руку у плеча. Кровь лениво потекла по ладони, закапала с пальцев.
— Перевязать надо, — сказал Антон.
— Не дадут, — не согласился я. — После, за перевалом.
— Ну их, давай кинем золото. Не подыхать же, — сказал Антон.
— Нет, — отказался я. Если бы мне наверняка пообещали, что погоня тотчас прекратится, брось мы золото, я бы и тогда отказался, так ненавидел я наших преследователей, особенно Родикова. Видно, в голосе моем было столько решимости, что Антон лишь спросил:
— А идти сможешь?
— Смогу, — ответил я уверенно. И чтобы доказать, прибавил шагу.
Разочарование ждало нас за перевалом. Мы не тешили себя надеждой увидеть с вершины село. Тут поблизости жилья нет, мы это знали. Но хотя бы тропка, дорожка — вот на что надеялись. Безмолвные горы громоздились вокруг.
— Что делать? — спросил Антон. Голос у него был тревожный.
— Вниз, — сказал я. — На речку наткнемся, пойдем по ней. Должна куда-то вывести, черт возьми!
Мне легко было заверить Антона, что смогу бежать. Куда труднее выполнить. От первых же резких движений в глазах запрыгали цветные зайчики. Рана отдавала острой болью. К плечу словно подвесили гирю. Но я стискивал зубы и бежал, бежал.
— Кони! — Радостный крик Антона долетел до меня, как сквозь вату.
Точно. Пара лошадей стояла в логу. Чуть дальше заметили на склонах целый табун.
Лошади подняли морды и выжидательно смотрели на нас. Передние подпустили буквально на пять шагов, лениво развернулись и медленно побежали. Раздалось ржание, и дикий табун встрепенулся, поскакал, оглашая топотом ущелье, и скоро скрылся из виду.
— Всё, — сказал я. — Больше не могу.
— Давай рану перевяжу, — предложил Антон. Он скинул рюкзак и ружье, помог мне снять куртку и свитер. Рукав светлой рубашки был весь в крови.
— Заживет, не бойся, — бормотал Антон, отрывая от майки широкую ленту и заматывая рану. — Главное, чтоб кровь не текла.
— Второй не стрелял, кажется, — сказал я.
— Не стрелял...
От боли и холода я ежился, нетерпеливо ждал, когда закончится перевязка.
— Может, все-таки отстанут? — сказал Антон.
— Нет. Кровь увидели на снегу. Считают, мы у них в кармане. Отдохнут — и вперед.
Антон посмотрел на часы.
— Рабочий день кончился. Парни теперь сворачиваются.
Я представил, как на участке сейчас один за другим глушатся моторы. Ребята переговариваются, смеются. Повариха Роза появляется на крылечке вагончика-столовой, зазывно машет рукой, и рабочие по одному, по двое тянутся ужинать.
Я вдруг подумал, что, может быть, никогда-никогда не увижу больше ни друзей, ни родных, и страх охватил меня. Чего мы выжидаем? Бежать, бежать. Хотя бы ради Антона.
— Легки на помине, — сказал Антон, передавая мне бинокль. — Как ищейки по следу. Родственник твой старается.
Сердце екнуло. Я заставил себя вскочить.
— Уходим, Антон!
Радость вспыхнула в глазах Антона. Моментально он похватал ружья и рюкзак.
И опять мы бежали. Опять перед глазами мелькали и прыгали деревья и выступы скал, лился молоком снег.
— Уйдем, они выдыхаются, — подбадривал меня Антон. — Они равнинники. Просто крепкие, так бы давно испеклись. Родственник твой старается...
— Какой родственник, — без злобы ответил я. Обидно, что Родикова Антон уже несколько раз назвал моим родственником.
— Ну ладно... Ты держись...
Лог не ширился и не сужался по мере того, как мы сбегали вниз, но снегу прибавилось. Ноги утопали в нем выше щиколотки. Он не мешал, был свежий; слежаться не успел и разлетался, как пух, однако рыхлая его толщина не оставляла надежды, что ниже мы ступим в конце концов на голую землю.
