— Любопытно, для меня новость, — признался Шатохин.

— Да..? Эта книга вышла в начале века. Кажется, в седьмом году.

— Названия других верно записаны?

— Во всяком случае, такие есть. Приключенческие.

— Они вышли в середине прошлого века?

— Что вы, много позднее. Приключенческие книги середины прошлого века — редкость. Не исключительная. Но у нас их достать практически невозможно. В европейской части в букинистических магазинах это сделать несколько проще. Сибирские букинисты стариной беднее. Понимаете, почему?

Шатохин пожал плечами.

— Вам говорит что-нибудь имя Петра Ивановича Макушина?

— Сибирский просветитель?

— Похвально, — удовлетворенно кивнул Цишкевич. — Он первым развернул книготорговлю по Сибирскому краю, заметьте, с тысяча восемьсот семьдесят третьего года. До него на целые губернские города по нескольку сот случайных книжек насчитывалось. Дикость... А ваши, будем говорить ваши книги, напечатаны через четверть века после этого. Если бы даже они попались Макушину, вряд ли бы он купил. У него была своя цель — просветительство, грамота.

— А в собраниях коллекционеров?

— Нет. Можете мне поверить, я тридцать с лишним лет занимаюсь с книжниками. Нет! У кого случайно старинная книга окажется, несут ко мне. Если в коллекцию пройдет мимо меня, я услышу. У собирателей натура такая: тупым ножом легче зарезаться, нежели приобрести и помалкивать.

— И все-таки, Михаил Абрамович, именно эти книги месяца три назад промелькнули, — сказал Шатохин.

— В коллекции? — живо поинтересовался Цишкевич.

— Нет.

Цишкевич отложил бумажку со списком книг, задумался. Пухлая рука медленно машинально перебирала страницы лежавшего сверху в стопе «Сибирского вестника».

— Были хорошие частные библиотеки перед революцией, — заговорил директор. — У преподавателя мужской гимназии Любимова, у капитана Стойлова. Знаменитый капитан, первым провел суда по Обь-Енисейскому каналу. Но у этих все уже взято из книжных магазинов Макушина... Да, еще библиотека Фукса. Не доводилось слышать о Фуксе?

— Нет. Я ведь приезжий.

— Ну, о Фуксах и из коренных жителей редко кто знает. Были такие торговцы скобяными изделиями. Отец и сын, обрусевшие немцы. Пока железной дороги не было, старший за товаром для магазинов сам с обозами ездил на лошадях. Любил чтение. Как поедет, два-три десятка книг попутно обязательно привезет. А ездил много. Потом к сыну, естественно, перешла библиотека. Тот уже с размахом пополнял — пообразованнее отца был, да и деньгами меньше стеснен. Говорили, богатое собрание было. Тысячи две томов. Вот в этой библиотеке могли быть интересующие вас приключения. Старший Фукс мог приобрести. Но, — Цишкевич сокрушенно развел руками, — библиотека погибла.

— В гражданскую войну?

— Вероятно.

— Пожар?

— Вряд ли. Кулинарное училище знаете где? Двухэтажный кирпичный дом старинной кладки на Конармейской. Это и есть бывший дом Фукса. Он никогда не горел. Просто книги пропали. Сгинули.

— Разыскивать их не пробовали?

— Пытались. Безуспешно. Я потому и говорю — погибла. Правда, однажды мне показалось, что фуксовская библиотека вот-вот отыщется. Но, к сожалению, посветило да погасло. Я вам расскажу. Я был тогда в вашем возрасте и, пожалуй, — Цишкевич окинул взглядом Шатохина, — потоньше вас. Да... И вот однажды летом молодая еще женщина приносит ко мне сеточку книг. Вот в эту конурку, где мы сидим. Ничего выдающегося в сеточке. Тогда мы платили за книги меньше, а несли их люди охотнее. Много прелюбопытных изданий попадалось. Но что все-таки примечательно: все книги, какие женщина принесла, — из собрания Фукса. Книги я принял и, конечно, не преминул спросить, как они у нее очутились? Она замялась. И понятно: кому на такую тему приятно объясняться. Очередь за нею ждет. Попросил приносить еще, если есть. На том и расстались.

— Не принесла?

— Нет. И с тех пор о библиотеке Фукса ничегошеньки не было слышно.

— А почему вы решили, что книги из собрания Фукса?

— О, это просто. На пятой странице каждой книги внизу Фукс ставил красной тушью свою печать. Жирный эллипс и в центре фамилия. Вот так. — Цишкевич взял ручку, начертил эллипс, внутри написал «О. Фуксъ». — Почему на пятой и почему красной тушью, едва ли кто возьмется объяснять. Скорее всего, прихоть владельца.

— Вы один тогда, в пятидесятых, работали?

— Почему один. Я директором был, еще старший продавец, два просто продавца. Как и нынче.

— А без вас не могли принять книги у той женщины?

— Исключено! У меня твердое правило было: принимаю только я. Доныне в этом деле консерватор. Понимаю, что бы вам хотелось услышать. Должен разочаровать. Я не досказал. Потом ведь я подождал, подождал да и на квартиру к ней сходил. Адрес в квитанции оставался записанным, отыскать нетрудно. Но, как и думал, случайность. Она в доме Фукса — а тогда там семилетняя школа размещалась — уборщицей работала. Немудрено, в закутке где-нибудь на книги наткнулась. На остатки.

— Михаил Абрамович, а не помните фамилию женщины?

— Помилуйте, — Цишкевич всплеснул руками. — Тридцать два года. Целый жизненный цикл.

— И адрес тоже?

— И адрес забыл, — сказал директор. — Но с ним проще. Сразу за Крестьянскими банями двухэтажный дом. Подняться на второй этаж, и дверь не то направо, не то налево. Только не прямо.

— Спасибо, Михаил Абрамович.

— Да за что же? Похвальна ваша настойчивость. Так, глядишь, с вашей помощью что-то узнаем о библиотеке. Только ведь, — Цишкевич вздохнул, — может статься, ни женщины нет, ни дома...

Двухэтажный, старинной постройки дом с кирпичным цокольным и бревенчатым вторым этажом стоял за Крестьянскими банями. На соседней улице стройной шеренгой, точно толстые свечи с фитилями-антеннами, высились девятиэтажки из белого силикатного кирпича. До Конармейской новостройка пока не добралась.

С полминуты Шатохин постоял, словно примерялся к нужному ему дому. Дом этот, видимо, некогда был украшением улицы благодаря замысловатой тончайшей резьбе по наличникам и карнизу, безупречной фигурной кладке цоколя. Но с годами обветшал, дал усадку. Нижний край окон первого этажа был вровень с коленом. Шатохин скользнул глазами по окнам второго этажа. Какие-то окна принадлежали женщине, приходившей три десятилетия назад к букинисту? Найдет ли он ту самую женщину, и, главное, будет ли в том прок?

Как ни был занят своими мыслями, не мог остаться равнодушным, подосадовал на чью-то глупость: пришло же на ум замазать наличники темно-синей краской. Окна от этого приобрели вид закопченных икон в непомерно тяжелых окладах, и весь дом поугрюмел, насупился.

Миновав массивные ворота, резные столбы и тесовая обшивка которых были пепельными от времени, Шатохин попал во дворик, неожиданно очень опрятный, с детскими качелями и песочницами, засаженный акациями и черемухой. Пышные головы темно-бордовых, не увянувших георгинов маячили в глубине двора. Все было вычищено, выскоблено; жильцы, чувствовалось, любили ухаживать за двориком. Одно портило вид в нем — дровяники. Скособоченные, такого же пепельного цвета, что и ворота, они нестройно тянулись по правую от входа руку. Доски кое-где прохудились, и дырки были залатаны листами ржавого железа. Амбарные замки висели на щелистых дощатых дверях.

Легко запрыгнув сбоку на крылечко под узорчатым железным козырьком, Шатохин по рассохшимся скрипучим ступеням лестницы поднялся на второй этаж. Три обитых клеенкой и войлоком двери было на площадке. Не размышляя, Шатохин нажал на кнопку звонка у двери слева.

Шагов за дверью он не услышал, войлок хорошо скрадывал звук. Раздался щелчок открываемого замка. Дверь раскрылась. Худая седоволосая женщина с морщинистым лицом в длинном халате и с дымящейся папиросой в руке стояла перед Шатохиным.

— Вы здесь давно, наверно, живете? — спросил Шатохин, поздоровавшись. — Мне бы хотелось узнать...

Он умолк, не договорив, что бы ему хотелось узнать, боясь сразу насторожить, отпугнуть от себя женщину.