Да, выискивал. И обнаружил. Вертолет чуть пополз на высоту, завис, и почти тут же начал снижаться. Колеса ткнулись в землю. Машина качнулась, самортизировав. Чепелев выключил мотор.

— Прибыли. Чвор, — сказал, стягивая наушники.

В тишине слышалось, как секут воздух все еще быстро вращающиеся лопасти.

Шатохин сбоку глядел на пилота, на его взлохматившиеся при снимании наушников волосы, на седой висок, гладко выбритую щеку. До сих пор он ведать не ведал, что значит посадить вертолет ночью без огней в едва-едва знакомом месте, но сейчас оценил пилотаж. Куда командиру Ми-8 с его первым классом до Чепелева!

Шатохин не знал, какие провинности были в прошлом у этого пилота-виртуоза и, откровенно говоря, знать не желал, он восхищался мастерством немолодого и, увы, бесперспективного с точки зрения авиации летчика. Пока не затихли винты, Чепелев рассказывал майору:

— Сидельников предлагал: загерметизировать фотоэлементы в пластмассовые шары и сбросить на якорях в озеро. В темноте загорятся — ориентиры. Дельное предложение. Но кто бы это быстро сделал? А вообще запомнить надо. Может пригодиться. Мне ждать?

— Нет. Возвращайтесь в Нежму, — ответил майор.

— Тогда можно выходить.

Первым, демонстрируя, что они на твердой почве, выпрыгнул из кабины.

Через минуту салон был свободен.

— Влетает, однако, в копеечку этот Бердников, — сказал Чепелев. Задумчиво прибавил: — Дай бог, если одними деньгами обойдется. Все! Отошли от машины, — скомандовал, запрыгивая в кабину.

Поднятый винтами студеный вихрь пробрал и сквозь стеганые куртки и ватники, заставил сжаться; дождевые капли с травы и кустов, как из шланга, полоснули лица. Не успели вытереться, как вихрь пропал, тарахтенье мотора стихло.

Единственный на всю группу включенный фонарик был в руках у Марии, идущей впереди. Предосторожность в дебрях лишняя, но других фонариков, не сговариваясь, не зажигали. Впрочем обходились и одним. Мария, посветив себе, переводила сноп света под ноги шагающим следом.

Сначала Шатохин думал, что они идут по тропе, но скоро убедился: никакого пути нет. Старая таежница ведет группу по каким-то одной ей ведомым признакам. Не собьется, за это не боялся. Опасение вызывало, как бы ноги не подвели старую женщину.

Путь как назло был усеян поваленными деревьями, колодинами, ямками и кочками, которые нужно было поминутно огибать. Сапоги скользили на мокром мху и сырых прелых валежинах. Нависали спутанные ветки, угрожающие глазам. Мария останавливалась, ломала сушняк и срезала ножом гибкую молодь. Да, ей как ведущей приходилось особенно тяжко.

— Может, передохнем? — тихо предложил Шатохин через полчаса пути.

— Нести на себе меня хочешь? Больше не говори. Сяду — не встану. До ключа не дойдем, — так же тихо откликнулась Мария.

— Разве не к избушке идем? — спросил Шатохин.

Он был уверен, что движутся к Лукьянову потайному стану, и если повезет, если Бердников на месте, то операция по его захвату завершится еще до полуночи. Часы показывали ровно десять вечера. Двадцать два, как привык он отмечать в своей работе.

— Нет. Нельзя к избушке, — полушепотом сказала Мария Ольджигина. — Одну дорогу туда знаю. Если Мишка не ночует нынче там, после не жди. След наш отпугнет.

...Спотыкаясь, скользя, время от времени падая, брели по сильно захламленной черневой тайге в общей сложности уже три часа.

Полет без огней, кружение вслепую над озером, посадка — все казалось уже чем-то непостижимо далеким, до нереальности. Сквозь усталость, когда переваливали через очередную поваленную лесину, пробивалось удивление, откуда у Марии-то с ее больными ногами берутся еще силы для ходьбы? Шатохин боялся, и, наверно, не он один — каждый в группе, что вот-вот Ольджигина скажет: «Не могу больше». Что тогда? Конечно, шестеро здоровых мужчин по очереди долго смогут нести ее, однако куда? Не заблудилась ли сама Мария? Она обещала два часа пути, а минуло куда больше. Может, и заблудилась, а самолюбие мешает признаться. Немудрено и на дороге сбиться, не то что среди нехоженых дебрей в кромешной темени, которую просекает единственный лучик фонарика.

Шатохин склонялся к тому, что так и есть; они заплутали, и уже вопрос об этом волей-неволей вертелся на языке, когда неожиданно почувствовал, что идти стало легче. Колдобины и толстые сучковатые колоды пропали, жухлая трава зашуршала под сапогами, как от прокоса литовкой; лучик фонарика больше не натыкался на теснившиеся деревья.

Заросли впереди были, но уже невысокие, кустарниковые. Два-три ствола выхватил среди них сноп света фонарика. Мария направилась к ближней из сосен, не доходя, выключила фонарь.

— Дальше не пойдем, однако. Пока не рассветет, — послышался в темноте ее негромкий голос.

Ориентируясь на голос, вся группа подвинулась ближе к Марии. Тихонько ругнулся, стукнувшись о невидимый сосновый ствол Долгушин. Чуть слышно, в рукав ватника, кашлянул Карнаухов.

Едва за полночь, от ночи приятного не жди. Падая на сырую землю, задевая за мокрые ветки и траву, вымокли в пути до нитки. А обсушиться негде. Благо, если дождь еще не хлынет. Единственная услада — не нужно двигаться, на ногах стоять не нужно.

— Убери папиросу, Григорий, — послышался властный шепот Марии.

Шатохин не удивился зоркости Марииных глаз, разглядевших папиросу в руках Звонарева.

— Километра нет до ключа, да и воздух, слышишь, какой? Хочешь, чтобы Мишка учуял? — продолжала Мария. Продолжала не для майора. Она не знала, курят ли Долгушин и Бахарев, но на всякий случай таким образом предостерегала и их.

Значит, Мария не исключает, что Бердников может ночевать прямо у источника. И отделяет их расстояние меньше километра.

— Иди сюда, Алексей, — услышал Шатохин голос Ольджигиной.

Осторожно, чтобы ненароком в темноте не споткнуться обо что-нибудь, не толкнуть кого, подошел, сел рядом. Маленькая сухая рука Марии пожала его руку.

— Устал? — спросила.

Он хотел сказать нечто вроде: «Это мне у тебя спрашивать надо». Но в голосе старой таежницы было столько участливости, заботы, что иначе как: «Да, устал, Мария», — ответить не мог.

— Спи.

— И ты отдыхай.

Больше они не разговаривали.

Слышалось чавканье Хана. Это Бахарев кормил своего любимца.

Шатохину вспомнилась последняя встреча с женой Бердникова, которая, как он был теперь убежден, была осведомлена о планах и каждом шаге мужа после побега; всплывало лицо завхоза, непривычное, с приклеенной к лысине шевелюрой. Думалось о привнесенной новоявленным таксидермистом загадке семнадцатого числа, пока веки не сомкнулись, а руки безвольно не заскользили по холодному металлу карабина...

Проспал Шатохин почти до шести. Открыл глаза, было светло, однако видимости почти никакой. Молочный туман скрадывал и находившиеся буквально в трех шагах от ствола дерева кусты.

Он помнил про кусты с вечера. При такой плотности тумана в непосредственной близости от источника, где мог находиться Бердников, вставать и двигаться к источнику было не намного безопаснее, нежели в полной темноте. Пока не откроется перспектива местности, Мария едва ли тронется с места. Зачем рисковать, вслепую идти навстречу возможной опасности?

Мария сидела рядом с закрытыми глазами. Возможно, спала, возможно, подремывала, но не так давно поднималась: на пожухлой траве обильно выпавший иней сбит.

Если даже и повезет и день выдастся погожий, все равно раньше чем через два часа туман не схлынет. Впрочем какая разница, когда разнесет туман? Лишь бы Бердников явился к источнику, если не ночует около. А пока нужно постараться заснуть еще. Шатохин осторожно поворочался, выбрал удобную позу.

— Алексей! — негромкий голос Ольджигиной позвал Шатохина.

Старая охотница стояла перед ним с закинутой за плечо своей старенькой берданкой. По привычке глянул на часы: восемь, начало девятого. Так много он не спал с того самого момента, как телефонный звонок начальника райотдела и нетерпеливый настойчивый стук в дверь сержанта-водителя Гнездилова поднял его из постели.