Не исключено, что глубинный слой бытия всех троих куда более бурный и напористый, но внешних проявлений этого не было. По крайней мере, начальнику районного ОУРа Акаченку и оперуполномоченному Катасонову не было известно.

Смягчала тревогу вот еще какая деталь. У Бердникова — это начальник райотдела приказал Катасонову уточнить немедленно после встречи с командиром авиаотряда — в медицинской карте стоял диагноз: «псориаз». То же, что и у матери, очевидно, наследственное. Лечение, как явствовало из врачебных записей, ощутимых положительных результатов не дало. Зато (хоть позднее Бердников и не обращался больше к дерматологу) в карте была сделана приписка: «Стойкая ремиссия наступила после принятия 20-ти радоновых ванн».

Жена ли похвастала врачу успехом лечения, сам ли дерматолог справился у Бердникова о состоянии здоровья и счел нужным сделать пометку в анамнезе — не суть важно. Существенно, как утверждал главврач, что для закрепления успеха избавившийся от кожного недуга должен пройти как минимум половину процедур первоначального курса. Минимум. А до этого минимума, если Бердников сразу после побега обратил внимание на здоровье, занялся самолечением, еще три дня.

Следователь Лунева, успевшая до побега провести два допроса, припомнила, что последний из ненайденных пока беглецов в ходе допроса украдкой почесывался. И находившиеся с ним в изоляторе Кульменев и Тарасов при вопросе о необычном, подмеченном в поведении вдохновителя побега, дружно вспоминали, как он скребся.

Итак, у Бердникова период обострения недуга. Как избавляться, ему известно, и пока не выполнит предписания травницы Дарьи Мулл, далеко не двинется, не предпримет неожиданных действий. На чужбине других хлопот, помимо лечения, хватит. Значит, если на семнадцатое октября и покинул окрестности источника, то ненадолго. Подождать, и вернется непременно. А может, и не покидал.

— Пожалуй, так, — согласился с мнением Шатохина Звонарев.

В кабинете майора, кроме оперативников, находились еще и капитан Зяблов, и старший участковый Долгушин, и следователь Лунева.

— Летят четверо. Майор Звонарев, — назвал себя в третьем лице начальник райотдела, — Шатохин, Долгушин и...

Он задержал взгляд на Катасонове. Тот служил в уголовном розыске всего около полугода, столь серьезного события, как намечавшийся выезд на захват вооруженного хулигана, в его послужном списке еще не значилось. Он горел желанием попасть в группу и гипнотизирующим, просящим взглядом глядел на майора.

— И сержант Бахарев с Ханом. Итого четверо, не считая собаки, — подвел итог майор. — Послали за сержантом?

— Так точно, — отрапортовал Зяблов. — Его отвезут сразу в аэропорт.

— Товарищ майор... — просительным тоном начал было Катасонов.

— Отставить, — сухо сказал Звонарев. — Все не могут лететь.

Он откинулся на спинку стула, как-то очень по-домашнему провел ладонью по лицу. Этот жест человека, забывшего на секунду, что он не один, вокруг подчиненные, внимательно глядящие на него, выдавал огромную усталость.

В следующий момент майор уже был подтянут, сидел прямо.

— Оружие, боеприпасы подготовлены? — спросил у Зяблова.

— Так точно, товарищ майор.

Зазвонил телефон. Командир авиаотряда сообщал, что Чепелев приземлился, самое позднее через двадцать минут будет готов к вылету.

По рассказу командира авиаотряда Чепелев казался Шатохину этаким здоровяком без возраста, непременно крупным, говорливым. Почему-то даже представлялось, как будет без умолку сыпать словами пилот, и в наслоившемся многодневном утомлении Шатохин мысленно заранее протестовал против излишней словоохотливости.

Он устыдился этой предвзятой настроенности при встрече. Ничего подобного, заранее приписываемого, ни в облике, ни в манерах поведения Чепелева не было. Роста он оказался ниже среднего, щуплый, с сединой в коротко стриженных волосах. И уж вовсе в его намерениях не было «заговорить» сотрудников милиции. Молча пожал всем руки, присел на секунду перед Ханом.

— Красавец! — односложно похвалил пса. И распорядился усаживаться в вертолете.

То ли обстановка располагала к сдержанности, то ли вообще этот человек в меховой куртке с расстегнутой «молнией», пользующийся шумной славой среди летчиков, по натуре был таким.

— На Черданск сначала? — спросил Чепелев у майора, занявшего штурманское кресло.

Двигатель заработал, и после коротенькой, в несколько метров, пробежки вертолет принялся набирать высоту. В густеющих сумерках быстро пропала внизу из виду фигура провожавшего Сидельникова. Островерхие ели сливались в сплошную массу хвои. С каждой минутой все плотнее. Сумерки заполняли тайгу.

В темном салоне тишина. Лишь Бахарев изредка потихоньку наставлял Хана, пытавшегося подняться, да Чепелев переговаривался с наземной службой. Освещенный щиток приборов отбрасывал неяркие отблески на его сосредоточенное спокойное лицо.

Совсем стемнело, когда Ми-2, почувствовалось, пошел на снижение. Шатохин глянул в иллюминатор. Черданск россыпью всех своих немногочисленных изб светился внизу.

— Можно огни включать, можно обойтись. Как угодно, — сказал Чепелев.

— Включайте, — разрешил начальник райотдела.

Вертолет опустился на посадочном пятачке точно, хотя площадка и не была обозначена горящими лампочками.

Заранее предупрежденные о его вылете, охотники уже поджидали, вскоре возникли в поле зрения. Карнаухова с Михеевым хозяин винтокрылой машины сразу проводил в салон, а с Марией толковал о чем-то, стоя около своей кабины. Шатохин почти не следил за ними. Поодаль от вертолета толпились люди. В зыбком полумраке виднелись их лица, и Шатохин, вглядываясь, безуспешно старался угадать, кто же именно это подошел провожать охотников. Впрочем, какая большая загадка. Наверняка жены и дети.

Наконец Чепелев распахнул дверцу перед Марией, и она с винтовочкой в руке проскользнула в салон, села рядом с Шатохиным.

Там, за пределами вертолета, было сыро, накрапывал дождь. Капли его упали на руки Шатохину, пока дверца была открыта.

Винты, так и не прекращавшие вращаться во время посадки, закрутились еще быстрее. Через пять минут огни охотничьего поселка сгинули во мраке ненастного осеннего вечера, будто и не существовало Черданска.

Пассажиры молчали. Пес успокоился, не подавал голоса, не порывался больше встать, лежал у ног хозяина. Лишь из не отделенной от шестиместного салона кабины доносился голос Чепелева. Связь с землей он поддерживал непрерывную.

Без толку было глядеть по сторонам и на землю — тьма окутывала летящую над сибирской глухоманью машину.

Ощущение, что опять идут на снижение, возникло минут через сорок после того, как покинули охотничий поселок. Шатохин следил за прыгающей стрелкой высотомера — «200», «150», «100», «50». Да, спускаются.

— Над озером, — объявил Чепелев. Не понять, то ли уведомил пассажиров, то ли тех, с кем поддерживал связь.

Каждый находившийся в вертолете понимал: положение небезопасное. Еще пять-десять метров спуска, и если высокие деревья окружают озеро, очень просто задеть винтами макушки. Находившийся между Карнауховым и Михеевым сержант Бахарев не утерпел, поднялся, подвинулся к иллюминатору.

— Сядь немедленно, — приказал, не оборачиваясь, Чепелев. — Центровку нарушаешь.

В интонациях его не было злости — собранность и напряженность, вызванная ответственностью момента. Он отодвинул стекло на дверце кабины, высунул голову в темноту, всмотрелся вниз. В душный салон ворвались холодные струи воздуха.

— Порядок, — сказал Чепелев удовлетворенно. — Над самой водой держимся. Хорошее озеро. Дно песчаное, видите, как отсвечивает.

Шатохин не пытался разглядеть светящееся дно. Внимание его вновь приковал прибор, определяющий высоту. Не без удивления обнаружил, что стрелка высотомера не показывает теперь и десяти метров. Вот тебе и на. А казалось, держались на одном уровне.

Машина застыла на месте, потом плавно заскользила горизонтально. Чепелев, высунувшийся наружу, по-прежнему всматривался в вязкую темноту, руки его лежали на штурвале. Казалось, они не шевелились, бездействовали абсолютно, однако же был полет. И судя по крену машины, полет не по прямой. И в этом тоже заключалось мастерство. Как чуткие тренированные пальцы пианиста неуловимыми касаниями клавиш рождают музыку, так и Чепелев движениями, которые невозможно было сразу постичь зрением, вел машину. Скорее всего, он облетал озеро и что-то выискивал.