Легко сказать, вертолетом. Как и где посадить его, вот проблема. Ни около источника, ни у избушки не приземлишься. Коли там Бердников — вспугнешь, и поминай как звали.

Посадку нужно совершить скрытно. А это значит, где-то подальше от предполагаемого местонахождения Бердникова и вдобавок лучше в темноте. Простенькая задачка! Найдется ли там, прежде всего, удобный посадочный пятачок, но, главное, возможно ли в темени сесть, не зажигая огней?

Насчет реальности посадки в полной темноте, кроме вертолетчиков, никто не ответит. А подходящую взлетно-посадочную площадку должны указать охотники.

— Где можно посадить вертолет в районе Чвора, чтобы Бердников не услышал шума? — спросил Шатохин, глядя попеременно на промысловиков.

— Так, а слышно далеко? — справилась Мария.

— Километра за три, за четыре, — ответил Звонарев.

— Тогда у самого озера, на берегу, — сказала старая таежница. Она закончила набивать трубку табаком, вынула из кармана спички, но прикуривать медлила. Может, оттого, что знала: Шатохин не переносит табачного дыма. — Чвор от избушки и источника много в стороне останется. Пешком часа два, однако, ходить, если спешить.

— Кто-то из вас проводить должен, — сказал начальник райотдела. — Возьметесь? — обратился к Михееву.

Тот молчал.

— Не знает он. Ни источника, ни пути к нему, — нарушил возникшее неловкое молчание Карнаухов. — И я не бывал. Кормилица ходила, — кивнул на Ольджигину.

Вот это да, положение! Мало, с вертолетом проблема, удастся ли совершить посадку, еще и проводить, оказывается, некому. Два часа быстрой ходьбы — это десятка полтора километров. Куда Марии с ее больными ногами пускаться в такой путь! Разговора на эту тему затевать не стоит. Шатохин сумрачно глядел в карту на овальчик озера.

— Тобольжин довести может, — словно угадывая мысли Шатохина, сказал Карнаухов.

— Тобольжин? — живой огонек вспыхнул в глазах у майора.

— Ну да. Рассказывал: и рыбачил на Чворе зимой, и греться на родник ходил. Снег падает, а он шапку на голову нахлобучит и сидит себе в горячей воде.

— Силен старик, — Звонарев улыбнулся. — Значит, хорошо в тех местах ориентируется? — адресовал вопрос Карнаухову.

— Почему ты его спрашиваешь? — ревниво и вместе с тем с досадой сказала Мария. — Где Лукьянова избушка, разве Тобольжин знает? Нет. Поведет своей тропой, лоб в лоб с Мишкой стукнетесь. Мне ходить надо.

— Куда ж ты. По поселку едва передвигаешься, — с сомнением сказал Звонарев.

— Не без ума говорю, думаю, — сухо отрезала старая таежница.

Раздосадованная тем, что ее заранее сбрасывают со счетов как больную, чиркнула резко спичкой по коробку; быстро посасывая, раскуривала трубку.

И Шатохин, и Звонарев отлично понимали: лучшей провожатой ни желать, ни искать им не надо. Вот только не переоценивает ли в запальчивости Ольджигина свои возможности?

— Учти, Мария, — предупредил Шатохин. — На сборы, на подготовку сроки жесткие. До сумерек, самое позднее, надо быть обязательно готовой.

— Еще бы вы десять дней примерялись. — Тон старой охотницы смягчился. — Они пусть тоже Мишку летят ловить, Григорий, — кивнула на Карнаухова, на Михеева.

— Посмотрим, — ответил Звонарев, — как они еще сами захотят. Дело добровольное.

— А чего, — скупо ответил за двоих Михеев. — Можно.

— Добро. Будем иметь в виду, — сказал начальник райотдела, поднимаясь с табурета. — Пора. Не прощаемся.

Шатохин сложил карту, тоже встал.

— Чаю на дорогу, — спохватилась Ольджигина, не ожидавшая столь внезапного окончания беседы. — Из новой посуды.

Мария направилась к печи, где празднично поблескивал незамутненной зеркальной поверхностью купленный на днях самовар. В райцентр такие завезли полмесяца назад. Шатохин, не делавший в своей холостяцкой жизни приобретений, кроме книг, пластинок и одежды, тоже сделал покупку. Точнее, Тамара, жена Акаченка, купила и для него самовар. Сам бы он просто не додумался зайти в хозяйственный магазин.

— Горячий, не остыл еще, — Мария притронулась к самовару.

— В другой раз, — сказал майор.

— Вертолет ждет, — сказал Шатохин. — После Чвора, будет там удача, посидим за чаем всласть.

Карнаухову и Михееву сделал знак не провожать и вышел из избы вслед за майором.

Посадить винтокрылую машину ночью, у глухого таежного озера да вдобавок при погашенных огнях — вот проблема, которую нужно было решать срочно, теперь, когда отпал вопрос с проводником.

Если и возможна вообще посадка вслепую, то, как выяснили у экипажа Ми-8, найти того, кто взялся бы сделать это, у них в Нежемском районе не удастся. Это уж наверняка. Прежде всего нужны пилоты-вертолетчики с допусками к ночным полетам. В Нежме таких двое, да и те в отпусках в настоящее время. Впрочем, окажись на месте, вряд ли бы согласились и сумели исполнить. Куда бы ни шло еще осветить хорошенько место посадки, так, чего доброго, лопастями деревья зацепит, машину и людей если не угробит, то покалечит.

— Нет. Исключено, — заключил командир Ми-8, — это сверхпилотаж. Причем авантюрный.

Звонарев отошел от кабины летчиков. Ему важен был дельный совет, а не «вряд ли», «исключено», «немыслимо», которыми густо сыпал первый пилот, сравнительно молодой еще, но, по всему видать, осторожный.

Весь путь майор молча смотрел в иллюминатор, а после приземления поспешил в кабинет командира авиаотряда Сидельникова.

— Тарзан вам нужен. Больше некому помочь, — сказал, выслушав, Сидельников.

— Тарзан? — переспросил начальник милиции.

— Да. Неужели не слышали? Это между собой мы его так зовем. Чепелев фамилия. Хулиганистый в молодости в воздухе был, сколько раз его за всевозможные проделки от полетов отстраняли. Теперь немного остепенился. Вот только так и остался с третьим классом к пятидесяти годам. Хотя ас, каких поискать. На Ми-2 в Борщанах летает. Сейчас постараемся его разыскать.

Командир отряда набрал телефонный номер.

— Борщаны десять-шестнадцать соедините срочно. «Крыло-семь», — назвал свой пароль.

Не кладя трубку, зажимая микрофон ладонью, продолжал о Чепелеве:

— Местность знает исключительно. Ночь-полночь, скажи ему: избушка в таком-то квадрате, сесть надо, точно на крышу прилепится. Примеры есть, не буду утомлять ими. Положено перед заходом на посадку круг делать — только не для него. Словом, сплошные нарушения, и при том за двадцать с лишним лет ни одной аварии. Основной аргумент к новым допускам. Кстати, Чвор он сотни раз пролетал. У нас работал, почту в отдаленные села возил. Озеро по курсу стояло. Минутку...

Сидельников отнял от микрофона ладонь:

— Андреич, еще раз тебя беспокою... Да нет, давно уже прилетел Мокеев. Другое. Тут виртуоз опальный срочно требуется. Догадываешься, о ком? Ну-ну, — кивнул, глядя на Шатохина. — Да не мне требуется. Не телефонный это разговор. Командируй, если можешь, на сутки-двое к нам. Горючего нет на сегодня? Ну поскреби по сусекам, пусть долетит, дозаправим. Дело слишком серьезное. Да-да. Вылетит — извести́. Жду.

Сидельников положил трубку.

— Повезло вам, застали. Завтра хотели его отправить на тренажере поработать. Будет часика через два. И еще там полчаса заправка, осмотр — не поздно?

— Нет. Даже если четыре — в самый раз. Спасибо, Георгий Всеволодович.

— А-а, — отмахнулся Сидельников. — Мне-то за какие особые труды.

Всё! С транспортом, с проводником вопрос можно считать утрясен. Оставалось решить, кто будет участвовать в операции?

Шатохину не давало покоя единственное: названное химподсочником Кудимовым семнадцатое число. В неразгаданности его грезилось что-то магическое, тревожное. Если на этот день Бердников договорился с кем-то о встрече, едва ли удастся застать его на источнике или в отцовой потайной избушке. Немного успокаивало, правда, что ни Касьянов, ни Алатаев не проявляли активности, жили своей обычной жизнью. Отплытие Фокичевой-Форели в обществе молодого мужчины, кажется, не вселило тревоги в бывшего культработника. По крайней мере он преподнес факт внезапного бегства технички директору школы со смехом. И миниатюрная медсестра, жена Бердникова, продолжала с должным прилежанием посещать больницу, ставить уколы и делать перевязки.