Такая вот она была штучка.

Начальник паспортного отделения положил перед Шатохиным дело. Он пробежал глазами написанные Фокичевой заявление и объяснение по поводу утраты паспорта. Обратил внимание на указанное место работы.

— Техничка в школе?

— Да. Пригрозили за тунеядство и прочие грехи изолировать, устроилась.

— При школе и живет?

— Да.

Были в кабинете втроем. Звонарева еще до прибытия начальника паспортного отделения убедили поехать отдохнуть. Если что-то важное обнаружится, сообщат незамедлительно.

Акаченок сидел, облокотившись на стол, задремывал, голова клонилась. Дважды они просили дежурного вскипятить чайник, взбадривали себя кофе. Акаченку уже и кофе не помогал, организм требовал отдыха. Локти безвольно скользили, расползались по крышке стола.

— Юра, — обратился к нему Шатохин, — съезди-ка срочно за этой рыбкой. Знаешь, как привезти. Без лишних глаз, чтоб разговоров не возникло.

Акаченок встрепенулся, встал. Поручение устраивало. Хоть недолго в движении побудет, разомнется.

— А ты, Игорь Павлович, давай еще дела, — Шатохин нетерпеливо пошевелил пальцами. — Все, все, все. Хотя бы за последние месяцы. Много паспортов утеряно?

— За третий квартал — шесть заявлений, — ответил Крутиков.

— Вот и посмотрим. Сначала третий квартал неси.

Оставшись один, Шатохин поднялся, потягиваясь, подошел к окну.

На улице уже светало. Дом напротив райотдела прорисовывался нечетко, как на снимке фотолюбителя-новичка.

Он всматривался в этот не одну сотню раз виденный дом, который, наверно, навсегда сохранится в памяти. Голые ветки рябины касались окна. Легкий ветерок шевелил их, и они двигались туда-сюда, как включенные «дворники» по ветровому стеклу машины. Гроздь неопавших ягод, алая днем, сейчас темнела, сиротливо поникнув.

Шатохин прислонился лбом к стеклу, закрыл глаза. В оглушенном бессонницей мозгу не было мыслей. Он и не пытался заставить себя думать о чем-то. Отдыхал, пока представлялась такая возможность.

Шаги, женский голос в коридоре — очевидно, Акаченок уже вернулся, привез Форель-Фокичеву, быстро, однако же, — заставили его мобилизоваться. Отошел от окна, сел за стол.

Не ошибся. Акаченок распахнул дверь, жестом велел молодой женщине, одетой в короткое серое демисезонное пальто, из-под которого на добрых полтора дециметра выглядывало цветное платье, войти в кабинет. Она повиновалась, нерешительно переступила порог, остановилась.

— Проходи, проходи, застеснялась, — сказал Акаченок.

Шатохин показал на стул, и она, ступая осторожно, будто шла по натянутому стальному канату и боялась потерять равновесие, прошла к стулу и опустилась на него.

Несколько секунд Шатохин смотрел на девицу, изучал.

Смазливая, ничего не скажешь, но похожа на картину, нуждающуюся в реставрации. И художник средней руки такую картину не выправит, не восстановит, подумал.

Вспомнились кудимовские слова о том, что ему нельзя начать все сначала — жизнь слишком коротка. Конечно, стартовать Кудимову под сорок сложно. И все-таки. Крупные посты, естественно, исключены, но вернуть доброе имя, стать уважаемым человеком имеет шансы. Вот Фокичевой сделать это труднее, хотя разница в возрасте между ними далеко не в пользу Кудимова. Нечего обольщаться. Женщина.

— Фокичева Наталья Петровна? — спросил.

Девица с готовностью кивнула. С милицией иметь дело ей приходилось не однажды, но с милицией в лице участкового, сотрудников паспортного отделения, а это был уголовный розыск. Неизвестно, как с Долгушиным, с паспортистами, но перед Шатохиным она чувствовала себя неуютно, не знала, куда девать руки, смотрела в пол.

— Словами надо отвечать, а не кивать, — сказал Шатохин.

— Да, Фокичева. — скороговоркой, слитно произнесла девица.

— А кличка Форель? — спросил Акаченок.

— Да, — чуть разжала губы, еле слышно ответила.

Шатохин, обычно не переходивший на «ты» и с самыми отпетыми преступниками, не хотел, не мог говорить ей «вы».

— Я сейчас зачитаю бумагу, твое объяснение по поводу утери паспорта, — сказал он.

Взял в руки раскрытое на нужной странице дело, принялся зачитывать.

«Восемнадцатого сентября с. г. — сего года, — перевел сокращение, — я переправлялась на лодке через реку в районе пристани. В лодке лежала моя сумка, где вместе с кофтой и платком лежал и паспорт. Лодка перевернулась возле берега. Только это и спасло мне жизнь. А сумка вместе с вещами утонула. В связи с утратой паспорта прошу мне выдать новый». Дальше подпись и дата.

Шатохин оторвался от бумаги.

— Верно прочитано?

— Да.

— Есть свидетели, как ты перевернулась?

— Нет. Я уж в сумерках плыла...

«В сумерках Форель подплывала к соседнему берегу», — устало, с иронией подумал Шатохин. Вслух спросил:

— Зачем? К кому?

Начальник паспортного отделения с папками в руках появился в кабинете. Фокичева обернулась к нему, не ответив на вопрос.

— Вот, Алексей Михайлович, — сказал Крутиков.

— Чуть позже. Юра, — обратился к Акаченку, — займись-ка, пока я занят.

Подождав, пока останутся вдвоем с Фокичевой в кабинете, не стал возвращаться к прежнему вопросу, задал новый.

— Почему не сделала заявление о пропаже сразу?

— Не работала, боялась. Мне перед этим велели устроиться в недельный срок, а уж больше прошло...

— В школу тебя, значит, без документов на работу приняли?

— Подумаешь, уборщицей.

— Знаешь, Фокичева, не будем терять времени. Уточнять, какие вещи утопила, почему и после устройства не кинулась хлопотать о документах. Понимаешь, почему?

Девица сидела со склоненной головой, молчала.

— Потому что липа это твое объяснение, — пояснил Шатохин.

— Какая липа? Я правду...

— Не надо, — перебил Шатохин. — Пока ты занималась, не будем уточнять, чем занималась, уголовный розыск не трогал тебя. Но с документами — серьезно. И это по нашей части.

— Зачем мне обманывать, — пробормотала Фокичева, глядя в пол, в сторону.

— Я повторяю: это серьезно. Гораздо серьезнее, чем тебе кажется. Решай. Настаиваешь, что утопила, так и запишем. Но если ложь подтвердится, это будет именоваться соучастием. Вызвали тебя в связи с расследованием тяжкого преступления.

Последние слова Шатохин произнес напористо. Глядя на Фокичеву, с усталым удовлетворением видел: удача. Не зря велел доставить эту опустившуюся девицу. Как видно было по изменившемуся лицу, роль соучастницы ее не устраивала. Долгие уговоры не потребуются, чтобы призналась, куда в действительности девала паспорт. Только бы не вышло на поверку, что перекочевал он не к Алатаеву. Нет, нет. К кому еще? Техничка и завхоз — отменный симбиоз.

В рифму уже думаю. Не от вдохновения, от усталости. Попросить у дежурного еще кофе? Хватит. Лучше поспать. Хоть час-другой. Закончу с Форелью, и можно отдохнуть.

Всем не сладко сейчас. И Катасонов, и Долгушин, и Зяблов, и Лунева не спят, заняты. Из-за одного-единственного мерзавца такое напряжение сил, такая запарка!

— Вот бумага и ручка, пиши. Как было в самом деле, — сказал Шатохин, пододвигая девице чистый лист и ручку.

Тонкими и длинными, но давно забывшими горячую воду неухоженными пальцами она неловко взяла ручку, склонилась над листом. Начинать писать медлила. Шатохин не торопил, устало следил за ней.

— Чего нужно-то? — искоса кратко глянула Фокичева ему в глаза.

— Изложить по порядку все. Как в прошлой объяснительной, только правду.

— Начать как не знаю, — пробурчала Фокичева.

— Про то, как в лодке неудачно плавала, довольно складно получилось. Или под диктовку писала?

— Да, — легко согласилась Фокичева. — Пашка сам настрочил, выучить мне дал. Чтобы я не путалась у вас.

— Какой Пашка? — уточнил Шатохин.

— Ну, завхоз в школе. Алатаев.

Вот. Добрались до истины. Едва ли не в деды годившийся девице Пашка — Павел Васильевич Алатаев — приложил-таки руку к утере Фокичевой документа.

— То есть, если по порядку, Алатаев забрал у тебя паспорт и велел заявить в милицию о пропаже? О стихийном бедствии, для точности.