— Не велел, попросил. — Фокичева освоилась, стеснялась теперь не слишком.

— И что дал за это?

— Ничего. То есть почти ничего. Четвертной. И еще десятку. Заплатить за новый, какой выдадут.

— Только-то? — усомнился Шатохин.

— Обещал мне, если выгорит, непрерывный стаж в трудовой книжке проставить. Ты, сказал, все равно собираешься уезжать, на материке потребуется.

— И даже не удосужилась спросить, зачем ему твой паспорт?

Фокичева пожала плечами.

— Надо ему. Сказал, не получится с новым, вернет старый.

— Ясно. И когда разговор был?

— Считайте. Он попросил — на другой день к вам пришла.

— Три дня назад. Двенадцатого?

— Не помню, какое там число. Сами считайте. — Злой огонек вдруг вспыхнул в зеленоватых глазах Фокичевой. — Обманул он меня. Сказал: кому ты нужна, не станут копаться. Штраф возьмут, и выдадут новый. Сволочной мужик. Прикидывается добрым. Будто всем помощь оказать готов, а сам жадный.

Шатохин не стал выяснять, в каких отношениях Фокичева с престарелым для нее завхозом-самородком. Примерно ясно. Если и ошибается, принципиального значения не имеет. Получается, Касьянов передал просьбу жены Бердникова, и завхоз тотчас принялся действовать? Возможно. Почему решил отодвинуть срок потери документа на сентябрь — в этом тоже особых загадок не таится. Внешне правдоподобно выглядит. Пропади на самом деле паспорт у Фокичевой, раньше нынешних сроков ей не взбрело бы в голову обзаводиться новым.

Ждать, пока Фокичева напишет, слишком много времени терять попусту. Сам принялся записывать.

Прикидывал, что же сейчас делать с Фокичевой-Форелью? Задерживать нет оснований, и отпускать нельзя ни в коем случае. Пообещает молчать, а сама набросится на завхоза с проклятиями, что втянул в авантюру с документами. Потом, если даже бы и были веские причины, все равно в милиции держать неразумно. Пронюхает Алатаев, быстро сообразит, что к чему. Завхоз — нить к Бердникову. Моментом нить оборвется. Как же поступить с этой рыбкой? А если?..

— Алатаев требует отчета, где ты, чем занимаешься? — спросил, дописывая последние строки.

— Еще чего не хватало, — ухмыльнулась, презрительно скривила губы Фокичева, — муж он мне, что ли?

Вот он, пожалуй, сто́ящий выход. Форель должна на время уплыть. Не одна, не стихийно. То есть ей должно казаться, будто стихийно. Срочно нужно подыскать дельного парня — охотника-промысловика из дружинников или из оперативного комсомольского отряда и снарядить с Фокичевой. Под его пригляд. Не важно, куда. Важно, чтобы убралась из райцентра. Какие подозрения возникнут? Форель в своей стихии. Сдалась ей школа и швабра уборщицы. Подвернулся случай, позвали, вильнула хвостом и уплыла. Вот только кто позовет так, чтобы не отказалась? Сроки жесткие. Буквально за два часа нужно устроить случай. Что ж, организуем, если требуется.

— Ознакомься и распишись, где галочками помечено, — протянул Шатохин протокол несостоявшейся техничке.

Потянулся к трубке. Важно было связаться со Звонаревым, но опустил руку. Голос начальника райотдела послышался в коридоре.

Фокичева-Форель покинула Нежму в начале одиннадцатого на мотолодке вместе с Хохловым, тем самым охотником-дружинником, который чуть больше месяца назад был понятым в деле с карабинами.

Кажется, все прошло как нельзя удачно. Сыгранного трюка Фокичева не заметила. Вышла из райотдела, минуты спустя «случайно» столкнулась с Хохловым, получила приглашение немедленно ехать и тут же дала согласие. Уныние, связанное с вызовом в милицию, как рукой сняло. Будто и не бывало. Судьбе, образу жизни Фокичевой не позавидуешь, но вот умению мгновенно переключаться с больших неприятностей на радости...

Шатохин лично издалека проследил, как скрылась за поворотом хохловская лодка, вздохнул свободно: хоть этот груз сброшен. Точнее, переложен на плечи Хохлова. Отплытие в глухую тайгу на пару с Форелью не красит его в глазах людей. Видный молодой мужчина, отец двоих детей, примерный семьянин — и вот на́ тебе, такой фортель выкинул. Через час другой слух по всей Нежме распространится. А что делать? Иного выхода нет, а людям ведь не объяснишь. Договорились, что Хохлов будет ждать, сколько потребуется, на 52-м километре от устья Райги, у водомерного поста.

Акаченка, Крутикова и Луневу застал в кабинете у начальника райотдела.

Те четыре с лишним часа, которые он целиком посвятил Фокичевой, его преемник, следователь и паспортист не бездействовали.

— Порядок? — справился майор.

— Да, Григорий Александрович.

— И здесь кое-что. Взгляни. — Майор протянул Шатохину пачку фотографий.

Снимки большого формата. На верхнем Алатаев снят один, в рост крупным планом. Стоит на сцене в черном костюме и белой рубашке при галстуке-бабочке. Выражение полноватого, коротконосого лица сосредоточенное, даже строгое; рот приоткрыт, правая рука отставлена. Лысый до макушки, смоляные волосы на висках, контрастируя с кожей, подчеркивают лысину. Если судить по позе, в момент съемки декламирует. Второй снимок — почти точная копия первого; лишь губы сомкнуты, вытянуты в струнку. Дальше Алатаев уже не один, с двумя мужчинами. Все — в брезентовых куртках, сидят на чурбачках возле костра, над которым подвешен котелок. Скорее всего, сценка из самодеятельного спектакля. А вот еще. И тоже, видимо, из постановки. На фоне хвойных лап две женщины и двое мужчин. Мужчины в свитерах. В одном угадывается Алатаев. Только он уже не лысый, а с густой шевелюрой. Конечно, сцена из спектакля. Следующий снимок подтверждает. Всё в том же свитере, в парике, театрально улыбающийся Алатаев склонился со сцены, принимает букет цветов из рук девушки. Да, снимки сделаны в звездные часы завхоза.

— Откуда это? — спросил Шатохин, продолжая перебирать фотографии.

— В отделе культуры у Веселовского в архиве сохранились.

— Занятно.

— Самое занятное в этом занятном, — сказала Лунева, — другое. В мае один сезонник на пути сюда ночевал в гостинице в Борщанах. Познакомился там с одним субъектом, получил от него предложение продать паспорт. Возмутился, отказался. А наутро не нашел документа. Заявил в тамошнюю милицию. Новый паспорт получал уже у нас. Полчаса назад предъявляли ему снимки. В актере с шевелюрой потерпевший узнал соседа по гостинице.

— На лысого, кстати, внимания не обратил, — добавил Акаченок.

— Алатаев был в мае в Борщанах? — спросил Шатохин.

— Быстро все хочешь знать, полчаса прошло, — ответил Акаченок. — Проверим.

— Григорий Александрович, помните Крутецкого. Доказать не удалось, но ведь явно он летал под фамилией Супрунюка. Не приложил ли к этому руку завхоз? — Шатохин вопросительно посмотрел на майора.

— Да, — задумчиво отозвался начальник райотдела, — набирается.

— Того и гляди, филиалом паспортного отделения окажется Алатаев, — усмехнулась Лунева.

— Не будем спешить с выводами, — сказал майор. — Тебе отдохнуть бы, Алексей Михайлович. И тебе тоже, Юра. Слышал, вы тут за ночь почти пачку кофе «уговорили». Не годится. С ног не валит?

— Надо поспать, — согласился Шатохин. — Что я еще хотел? Да, думаю, нужно с женой Хохлова поговорить, сказать как-то. А то получается...

— Оставь эту заботу на меня, на Анну Андреевну, — махнул рукой Звонарев. — Идите оба со старшим лейтенантом спать.

— Есть идти спать.

Добраться до дому, лечь в постель и отдохнуть нормально, а не урывками, как было все предшествующие дни и ночи, оказалось, однако, несбыточной мечтой.

Только-только Акаченок и Шатохин успели влезть в «уазик», как дежурный вернул обоих в кабинет к майору. Из Черданска по рации передали просьбу Марии Ольджигиной приехать. Лучше, если Алексей найдет возможность вылететь в охотничий поселок еще сегодня.

Уж коли старая охотница, не в привычках и правилах которой поторапливать, передала именно так, то отправляться в поселок промысловиков нужно безотлагательно. Новости важные, по пустякам Мария звать не станет.