Шатохин понимал. Впервые, может быть, за семь-восемь лет его собеседник излил душу, выговорился, выдал накипевшую боль. Нужно было непременно отвечать на это откровение. Но что?

— Видите, какие хорошие мысли. О мальчишках. А говорили, с самим собой...

— Имел в виду, чтобы милиция не лезла в мою жизнь.

— Разве у милиции цель сделать кому-то плохо?

Кудимов склонил голову, выпрямился:

— Как вы думаете, разрешат мне с моим прошлым воспитывать мальчишек?

— Думаю, да. По-разному люди смотрят. Я бы разрешил. Если встретите отказ, не сдавайтесь сразу.

— Да, — после короткого раздумья сказал Кудимов. — Ведь вы пришли не исповедь мою слушать. Спрашивайте, отвечу, что известно.

— По телефону вы сказали: он набросит две штуки за срочность. Бердников не говорил, что под этими штуками подразумевается?

— Нет. Но думаю, иконы. Потому что он — между прочим — упоминал: знает старообрядческие брошенные скиты или молельни в тайге, где икон — пруд пруди. С отцом там бывал и один позже. Еще говорил: горожане подкатывали к нему. По дешевке скупить хотели. Причем по дешевке — не за десятку и даже не за сотню. Но он, дескать, цену знает, на мякине не проведешь. Это когда советовал за мою, будем считать мою, доску торг вести.

— А собирался заглянуть еще к вам?

— Не было речи.

— И где, кто семнадцатого числа?..

— Понял вопрос, — перебил Кудимов. — Что должно случиться семнадцатого, да?

— Так.

— Кроме того, что сказал, добавить мало могу. Вас ругал, угрожал. Не лично вам, понятно. Еще упомянул: по чернотропу важно успеть смотаться подальше, пока снег не выпал. Пожалуй, все. Мне он роль винтика в своих задумках отвел.

— Не мало сказали, Сергей Иванович. Спасибо. Все-таки лучше, если бы уехали вы. И поскорее.

— Нет. Дождусь зимника.

— Ну, как знаете. Насильно выкурить вас не имею прав отсюда. А имел бы, воспользовался. Честное слово.

— Ничего со мной не случится, — сказал Кудимов.

Они вместе вышли из избушки. Сумерки уже надвигались, следовало поторапливаться.

— Что ж, всего доброго, — Шатохин крепко пожал руку Кудимову, — пора идти.

Вздымщик не спрашивал, куда держит путь Шатохин. Может, знал: на свидание с ним прилетели вертолетом. Или просто догадывался: без определенной цели по тайге под самую ночь сотрудник милиции не двинется.

Охотник Паршин ни оперативником, ни участковым никогда не работал, специально людей не изучал, но, пожалуй, был недалек от истины, когда назвал водителя лесовоза Николая Касьянова в числе тех, кто мог бы оказать помощь последнему остававшемуся пока на свободе бежавшему из изолятора.

Капитану катера Муллу, взявшемуся подзаработать на вывозке карабинов, Касьянов, оказалось, приходился родней не столь и близкой. Если доискиваться — чуть ли не троюродный брат. Но дружба связывала их покрепче этого шаткого родства. После ареста капитана катера Касьянов действительно не однажды, где надо и не надо, вещал громогласно, что сведет при удобном случае счеты с теми, кто загреб первейшего кореша Григория. Однако как увяжешь эти угрозы в адрес милиции с побегом Бердникова?

Зыбкая ниточка, соединявшая коим-то образом Бердникова, Касьянова и Алатаева, наметилась спустя два дня после встречи Шатохина со вздымщиком из Виссарионова бора.

Касьянов в обеденный перерыв остановил свой порожний грузовик с прицепом около больницы и с четверть часа беседовал в больничном дворике на лавочке с Бердниковой. Не похоже, чтобы одетая в белоснежный халат медсестра жаловалась ему на жизненные неурядицы. Разговор шел спокойный и, скорее, деловой.

Вечером того же дня Касьянов побывал на квартире у бывшего культработника Алатаева.

Если проанализировать тщательно, сами по себе два эти визита ни о чем затевающемся не свидетельствовали. Касьянов тоже хороший знакомый Бердникова. Вполне естественно, что встречается с женой своего приятеля. Она в беде, нуждается в поддержке. Относительно Алатаева — мало ли за чем к нему приходил? Завхоз общителен, на все руки мастер. К нему нередко захаживают и за советами, и починить что-то, и за инструментом. Касьянов в этом отношении посетитель ординарный.

Не особенно густо. Время идет, а новостей практически никаких. Оставалось либо ждать, либо отправляться с проверкой по всем известным зимовьям, скитам, покинутым селам района.

Охотники советовали воздержаться: если уж схоронился, не найти его днем с огнем, пока сам себя не обнаружит. Тайга, она и есть тайга.

Нечто осязаемое, существенное принес следующий день. С утра Бердникова сбегала в фотоателье и снялась для фотографии на паспорт.

Известно было: за день до пьяной выходки мужа она получала на почте посылку от сестры из Омска и предъявляла при этом документ. Если даже успела его где-то посеять, не самый подходящий момент заботиться о восстановлении.

— Что же это может значить? — рассуждал Звонарев, сидя вместе с оперативниками в шатохинском кабинете. — Берем за основу то, что Бердников обеспечивает себе документы и намеревается скрыться, жить под чужим именем. Семью тогда он потеряет неизбежно, а к жене и детям он привязан. Либо должен добыть фальшивый паспорт и для жены. Иначе, где бы надежно ни обосновался, жена приведет по следу, когда поедет навещать. Так, Алексей Михайлович? — посмотрел вопросительно на Шатохина.

— По этой версии и детям документы менять, — сказал Шатохин.

— С метриками несколько проще. Конечно, тоже хлопотно, но несколько проще.

— Слишком спешит жена. Могла бы и позже сфотографироваться, — заметил Акаченок.

— Может, он, наш друг любезный, ненайденный, торопит, — сказал Звонарев. — Сразу брать ее с собой не будет. Годик-два переждут. Но спокойнее у него на душе будет, если обо всех документах и деталях позаботится заранее. Пока в наших местах, пока дышит в затылок Алатаеву, тот делать будет.

— Дорого же должен запросить Алатаев за такой собственный риск, — сказал Акаченок. — Если иконами производится расчет, то не одной за один документ. Показать бы специалистам ту, которая у Кудимова.

— Не надо, — категорическим тоном возразил Шатохин. — Можно не сомневаться, подлинник. Не Москва, фальшивки в тайге таскать, кого надувать. А раз подлинник, значит, не дешевый. Заметим, Бердников вручил икону химподсочнику прямо на пути из дому. Напарники по побегу утверждают, что рюкзак после дележки провизии оставался довольно полным. Не исключено, что в нем находились иконы. А зачем прихватил с собой? Были какие-то приезжие, приценивались насчет купли-продажи. Возможно, им сбыть и подразумевает. Следовательно, как запасной вариант, нужно попытаться узнать, кто наведывался по иконной части. Может, и они на Бердникова выведут.

— Дельная мысль, — одобрил Звонарев. — Но вернемся к документам. Если завхоз согласился на их изготовление, то не из школьных же тетрадок. Подлинники чужие где-то доставал.

— Давайте подключим паспортный стол. Пусть прежде всего составят список тех, кто обращался по поводу утраты документов, — предложил Акаченок. — Не окажется подходящего, проверим у всех подозрительных. В конце концов есть Положение о паспортной системе, у нас оно не везде соблюдается.

— Идет, — сказал Звонарев.

Потянулся к трубке звонить, вызывать начальника паспортного отделения Крутикова.

Шел пятый час утра.

А в половине шестого Крутиков, порывшись в своих бумагах буквально пять минут, назвал первую представляющую интерес для розыска кандидатуру — Форель.

— Форель? — переспросил Шатохин. — Фамилия, что ли, такая?

— Неужели не слышал? — удивился Крутиков. — Фигура известная, та еще. Давно у нас трется. Форель — кличка, а по-настоящему — Фокичева Наталья. Язык не поворачивается с отчеством называть такую — Наталья Петровна.

Фокичеву Шатохин знал. Правду сказать, примечательная. Прие́зжая, из Оренбуржья, двадцатитрехлетняя Фокичева, недурна собой, года полтора назад объявилась в районе. Работать не любительница, а жить на что-то надо. Придумала способ существования: прибивалась в тайге к охотникам и рыбакам, некоторые принимали. Неделя-полторы развеселой жизни с прибытием Фокичевой проходили, промысловик спохватывался: дело-то заклинило, на мертвой точке стоит. Ни рыбки, ни шкурки не добыто — выпроваживал гостью. По характеру — кто вежливо, кто не особо церемонясь. Она, не горюя, направлялась к другому. Так от стана к стану и плавала по речкам в поисках пристанища, за что, видимо, и получила кличку Форель.