— Нет, достаточно, — сказал Шатохин. — Предпринимается все возможное.

— А если не пьяного пастуха обнаружат, а настоящего убитого? То же будете говорить в прошедшем времени? — Секретарь посмотрел на Шатохина пронзительно. — Старались, мол, радели.

— В ближайшую пятидневку выстрелов не будет. Постараемся за этот срок найти и изолировать, — сказал Звонарев.

— Откуда такая уверенность? — тон секретаря сразу заметно смягчился, в глазах вспыхнул интерес.

— Слово коммуниста, фронтовика, — ответил Звонарев.

— И вы того же мнения? — обратился секретарь райкома к Шатохину.

Шатохин бы воздержался давать слово так категорически. Версия о причинах связи Бердникова с завхозом возникла слишком недавно и могла оказаться шаткой. Однако и не поддержать своего начальника, бывшего теперь уже начальника, он не мог.

— Да, — ответил твердо.

— Что ж, не будем отнимать время у работы. — Секретарь был удовлетворен встречей. — Просьбы, пожелания?

— Хоть Алексей Михайлович и отказывается, лучше бы, если бы вертолет целиком поступил в наше распоряжение, — сказал Звонарев. — Идеально, если бы уже через полтора-два часа.

— Хорошо, — не раздумывая, сказал секретарь, — считайте свою просьбу удовлетворенной.

Он проводил Шатохина и Звонарева до двери кабинета, крепко пожал обоим руки. Душечкин простился вежливым наклоном головы.

— Придется тебе, Алексей, снова наведаться в Виссарионов бор, — сказал майор, когда оказались в пустом коридоре. — Что ни говори, а Кудимов диалог с тобой затеял. Детали, детали нужны. Не все же он в записке, то бишь, по телефону сказал. А мы пока тут переключимся на Алатаева. Ах, артист, артист! Неймется же ему. И мы прошляпили, упустили из виду. Думали, урок впрок.

Удобный для посадки вертолета пятачок был прямо около избушки Кудимова. Быстро, не нужно вышагивать несколько километров. Вот только понравится ли Кудимову столь шумное посещение? Шатохин попросил пилотов высадить его и подождать в местечке, где в прошлую поездку в Виссарионов бор оставлял охотника Белокрылова — там тоже имелась подходящая площадка.

Кудимов звонил в одиннадцать, сейчас пять вечера. Возможно, и поспешил с прилетом: как-никак от Шаламовского леспромхоза до своего пристанища вздымщику добираться на лодке три с липшим часа. Если еще задержался в поселке по своим делам, могло и не оказаться на месте.

Приблизился к избушке вздымщика, и сомнения пропали: у себя. Дверь настежь раскрыта, табачный дымок вьется в темном квадрате, светясь.

В прошлый раз хозяин не выказывал особого радушия, теперь был еще более сдержан. Навстречу гостю не поднялся. Сидел на низеньком чурбаке, а на лавке перед ним берестяная пластина. Попыхивая папиросой, неторопливо сапожным ножичком вырезал по контуру рисунка на бересте фигурку лося. Так основательно, так деловито сидел Кудимов, будто и не отлучался никуда с момента их расставания.

На шатохинское «здравствуйте» кивнул, не отрываясь от своего занятия.

— Ждали моего прихода? — спросил Шатохин.

Опять Кудимов сдержанно кивнул. Подался всем телом ближе к лавке. Момент вправду был ответственный: вырезал кончиком ножика густые ветвистые рога.

— Спасибо за звонок, — сказал Шатохин.

Кудимов, выплюнув папиросу, молча сосредоточенно манипулировал ножичком. С вырезыванием рогов было покончено. Он затоптал непотушенный окурок сапогом, поднял глаза на Шатохина.

— Вот это лишнее — благодарить, — отрезал сухо, жестко.

М-да. Хоть и сказал Звонарев, что диалог завязался, не такой он и простой. В любой миг может прерваться, если не найти верный тон.

— Считайте, не от меня лично, не от милиции «спасибо», а от жителей поселка, — сказал Шатохин.

Попал в самую точку. Принять благодарность от имени нежемцев Кудимов соглашался. Нового вопроса он не ждал, заговорил сам.

— Странно слышать, ждал ли нового прихода. Вам же первым делом важно знать, передал ли я Алатаеву слова Бердникова? Нет!

Кудимов положил ножик на лавку, вытер руки тряпицей не первой свежести.

— Нет, — повторил. — Во-первых, куклой не люблю быть, знать привык, что передаю. Во-вторых, слишком уж он по-свойски. Раз сидел, по его мнению, как брату, обязан. А я на это братство за семь лет насмотрелся всласть. Как пингвинов в Сахаре, искать его там.

— Приказной тон не понравился?

— Приказной? — Кудимов усмехнулся. — Попробовал бы он. Не такие пытались командовать, обожглись. Не сразу управляющим в свое время взяли. И в мастерах, и в прорабах побыл. Ладно, прошлое не будем ворошить. Поставил он на полку доску, как расчет за услугу, что именно передать Алатаеву сказал и убрался.

— Какую доску?

— Вон, тетерку подпирает.

Шатохин обернулся. На третьей снизу полке около чучела черной как уголь птицы виднелась дощечка почти квадратной формы — темная, форматом с фотопортрет средних размеров. Он приблизился, всмотрелся. Вдали от двери полутьма, однако изображение седобородого старца в ризе просматривается. Икона.

— Значит, вознаграждение взяли, а поручение не выполнили?

— Ничего я не брал. Он поставил, так и стоит. Пока мне не мешает. И в тот ваш приход стояла. Внимательнее смотрели, заметили бы.

— Не заметил.

— Можете забирать, если нужна. Хоть он и говорил, цена у нее четырехзначная, если с умом продавать, я в торговлю иконами впутываться не собираюсь. Достаточно того, что своими руками сколотил.

Забирать или нет, не сейчас решать, но, может быть, действительно редкая икона. Шатохин в них не разбирался.

— Бердников мог посчитать, раз не отказались, значит, передадите. Не боитесь, как бы не спросил за это?

— Моя жизнь теперь не так дорого оценивается, чтоб за нее дрожать, — Кудимов посмотрел с прищуром. — А вы что, испугать хотите? Дохлый номер.

— Не будем про страхи, — сказал Шатохин. — Вы говорили, помнится, с самим собой вам по пути. А Бердникову, убедились, на это наплевать. У него свои планы. С другой стороны — ваша обособленность не устраивает общество. Ваш звонок, хотите или нет, — выбор.

Кудимов долго-долго молчал. Достал папиросу, закурил, жадно затягивался.

— А насчет пугать, — Шатохин сел на свободный чурбачок, — верю, вы смелый человек. Но лучше бы вам уехать. Для вашей безопасности. С Бердниковым шутки плохи.

Кудимов молчал, продолжал жадно курить.

— Договор вас не держит, выполнили. Бочки с живицей охранять не от кого. Вы же инженер-строитель, диплома вас никто не лишал. Вернитесь на родину, начните все сначала. Вы интеллигент, не чучела предел ваших дальнейших запросов. Забирайте их, сдавайте музею и уезжайте.

— Спасибо за заботу о моей безопасности, — сказал Кудимов. — Но не поеду сейчас. Слово дал до открытия зимника сторожить живицу. А насчет вернуться, начать с нуля — это фантастика. К кому возвращаться? Друзья сомкнули круг, жена за другим замужем. Даже дочь на его фамилии — Сафронова... Сказка, что никогда не поздно начать сначала. Жизнь с птичий клюв коротка. Жить всегда набело нужно. Нет дней-черновиков.

— Что же вы надумали?

— Уж говорил. Поеду в Керчь. Прекрасный город на стыке двух морей. Бывал однажды там в командировке. Гора Митридат, Золотой курган... Буду прорабом. Если примут. Нет — мастером. И в этом откажут — сантехник я. Пятый разряд. На жилье, такому, как мне, рассчитывать бесполезно. Свой дом куплю. Пацанов в свободное время учить буду. Я ведь кандидат в мастера по вольной борьбе и самбо. Как это в песне поется:

«Научу я мальчишек неправду рубить.

Научу я мальчишек друг друга любить.» Вам бредом, наверно, кажется то, что говорю?

— Нет-нет, — поспешно ответил Шатохин, — внимательно слушаю.

— Тогда почему не спрашиваете, зачем мне это нужно? Понимаете, почему я так крупно в жизни проиграл. Думал, думал над этим годами. И понял. Никогда у меня не было наставника. Понимаете, не было примера для подражания. Чтоб смотрел, подсказывал. Хотя бы на первых порах. Как я завидовал и завидую тому, кто может сказать: «Мой учитель такой-то говорил то-то и то-то». У меня не было учителя. Вы понимаете, я подразумеваю не профессора, который блестяще читал лекции. Другое. Все — и на курсе, и в секции считали, будто для меня нет проблем. Я виду не подавал. Если бы кто знал, в какой растерянности иногда был! Как Вий перед меловой чертой. А когда расти начал по службе стремительно, тоже сначала не понимал, растерянность была: за что повышают? Потом странное произошло: растерянность вдруг сменилась самоуверенностью. Значит, есть талант, если ценят, двигают. Если бы план не шел. А он, как нарочно, выполнялся. Помимо меня, но руководитель — я. Премии, что ни месяц, в оклад. Иногда хотелось спросить, крикнуть: «За что? При чем здесь я?» Некому крикнуть, не у кого спросить. Да и зачем кричать. Две служебные «Волги» дежурят посменно, билеты на концерты, в театр приносят в кабинет, как занятому, подписки на дефицитные издания. Везде в пример — молодой, растущий. Фигура! И вот в один прекрасный, черный день прорывается сквозь секретарш маленький плюгавенький человек: оцинкованное железо ему нужно. Проблема, дефицит. Но одна подпись Кудимова — и все решено. И вот за эту подпись двести рублей в конверте. Мне бы швырнуть их в физиономию, порвать бумагу, выпнуть. Но Кудимов уже уверовал в себя: что ему две сотни, когда премия до пятисот. Мелочь. Потом еще подпись и конверт, еще. А потом следственный изолятор, очные ставки... Не выгораживаю себя, должен был соображать. Но если бы кто-то заранее научил, что может встретиться в жизни... Не только в моей, понимаете?