Последнее звучало особенно обидно. Мириться, заминать дело, понятно, никто не собирался. Но слова о бессилии милиции отыскать Бердникова были пока чистой правдой, на это возразить нечего.

Добавил нервозности, породил новую волну слухов эпизод с художником. Здешний уроженец, он приехал из Новосибирска писать родное село и окрестности, которым в следующем году предстояло попасть в зону затопления. Далекий от слухов и забот милиции, он без опаски ходил в лес. Был он внешне похож на Бердникова. И ростом, и сложением, и — немного — чертами лица. Дружинники в сумерках, когда он возвращался в гостиницу, без лишних слов схватили его за руки.

Художник не из покладистых, подобного обращения не выносил, защищался, как умел, но в конце концов был скручен, доставлен в райотдел. Разобравшись, перед ним извинились, отвезли в номер, но художник написал-таки жалобу в райком партии.

И этот случай обсуждался по всей Нежме.

«Бесятся, что бессильны, вымещают злобу на честных людях», — поговаривали те, кто и к художнику-то был безразличен, но имел причину недолюбливать милицию.

В самом мрачном настроении сидел и смолил папиросы начальник райотдела, когда Шатохин вошел к нему.

— В райком вызывают, — сказал Звонарев. — С тобой вместе. На пятнадцать тридцать. Пора идти.

Вызвали, разумеется, не из-за одного художника, хотя и из-за него тоже.

— Да вы не волнуйтесь, Григорий Александрович, — сказал Шатохин ободряюще.

— Если бы за должность, — вздохнул майор. — За людей переживаю, Алеша. Читал твой рапорт о Зяблове. В основном верная характеристика. Покончим с побегом, сбросим груз, взгляну на него внимательнее.

Дежурный на выходе из райотдела задержал Шатохина.

— Тут для вас, товарищ капитан. Звонил один чудак, не назвался. Просил передать исключительно вам. Записать велел дословно. Вот, — через окошечко протянул листок с записью.

«Передайте начальнику угро: просил передать завхозу школы Алатаеву, если до семнадцатого сделает, накинет сверху еще две штуки за срочность», — прочитал.

— И всё? — спросил дежурного.

— Буквально. Слово в слово записал. Сказал и тут же трубку бросил, — ответил дежурный. — Дважды повторил: одному начальнику угро.

— Давно звонил?

— В одиннадцать ноль-ноль.

— Спасибо.

Шатохин свернул бумажку с записью, устремился догонять майора.

Кудимов, больше некому было звонить. Проняло-таки! Темная записка. Думается, Кудимову самому не ясен смысл слов, которые должен передать, но то, что звонил — откуда он, кстати, мог звонить? из Шаламовки? — да, пожалуй, то, что не поленился съездить туда, почти за сто километров, позвонить, свидетельствовало, что выбор — с кем он? — Кудимов для себя сделал. Хотя бы ради этого стоило съездить в бор вновь.

— Что там? — поинтересовался Звонарев.

— Пока не разберу, — ответил Шатохин. — Виссарионовский отшельник звонил. Прочитайте, — отдал бумагу. — По крайней мере, в этом кроссворде новое имя всплывает.

— Новое имя, — машинально повторил Звонарев. — Завхоз школы Алатаев.

Он читал бумагу на ходу. Замедлил шаг, остановился в нескольких шагах от ожидавшей их заведенной машины. Глядя в глаза Шатохину, спросил:

— Значит, тебе это ничего не говорит?

— Ясно, что речь о какой-то услуге. А фамилия, — Шатохин пожал плечами, — слышал, есть такой мужик, на все руки мастер. И унты шьет, и вездеход сам сделал, и катер меньше двух центнеров весом из сосновой рейки с днищем со слоями стеклоткани. Этот Алатаев?

— Он самый. Павел Васильевич Алатаев. Мало ты его талантов перечислил. Он услышал бы, чего доброго, обиделся. Еще и фотографирует, и рисует, и чеканкой, и резьбой по дереву занимается. И на гитаре играет, и стихи, и сценарии писал. Возможно, не все одинаково равноценно. О поэзии не мне вообще судить. Но что рисовальщик отменный — точно. Если готовится то, о чем подумал, просто представить невозможно, какую ценную информацию вздымщик сообщил. Не кажется, что с такими талантами должность школьного завхоза — слабо?

— Да уж...

— Пойдем пешком, — глянув на часы, сказал Звонарев. — Успеем. Расскажу по пути. Ты этой истории не знаешь, до твоего приезда закончилась. И огласке ее решили не предавать. Завхозом он пятый год. Сейчас ему где-то за полсотни. Двадцать из них подвизался где худруком, где директором Дома культуры. Кочевал по районным городкам и поселкам Урала и Сибири. Культработники в наших местах нарасхват, а он к тому же дипломированный. Не помню теперь, кажется, Щепкинского училища диплом у него был. Есть такое?

— Есть. Московское.

— Точно. Столичное. Вот он этим высоким дипломом и козырял. Двойную надбавку, как специалист высшей квалификации, выбивал. Нарадоваться на него не могли. Все идеально казалось. Постановки на местные темы, злободневные. Прекрасно, словом. Никто не сомневался. А вывел его на чистую воду студент — практикант института культуры. Услышал про его столичный диплом театральный, рассмеялся: «Он в этом училище, как я в отряде космонавтов, обучался». Проверку мне поручили. Алатаев не отказывался. Семилетка у него образование. А диплом подделал. Давно. Ехал в поезде с истинным выпускником. Выпили, тот расхвастался, показал. И больше не увидел своих корочек. Спросил я Алатаева, как он сумел на свое имя диплом переделать, трудно же. Веришь, он мне на пробу обычной шариковой ручкой такой пилотаж показал, даже жутковато стало, до того лихо изобразил, как делается. М-да... Дела не возбуждали, просто турнули с должности... Вот такой он, Алатаев.

— Думаете, документы Бердников от него надеется получить?

— Что же еще? Две дополнительные штуки за срочность, скорее всего, подразумеваются меха. Чем еще может расплачиваться Бердников в его положении.

— Пожалуй, — согласился Шатохин. — Но на новый документ снимок нужен, тогда они должны были встречаться. Хотя бы для фотографирования.

— Может, и встречались, может, старые сохранились. Не это главное, Алексей Михайлович. Главное, есть определенная гарантия, что до семнадцатого он не сделает выстрела. Входит в его планы месть или просто хочет тихо исчезнуть подальше, но пока не получит надежный документ, тихо вести себя будет. Понимаешь, какая у нас фора. Почти неделя.

Мимо рядка елей по бетонным квадратным плиткам, в стыках между которыми буйно пробивалась трава, теперь привянувшая, пожелтевшая, приблизились к парадной двери райкома. Сняли в раздевалке плащи, поднялись на второй этаж.

Первый секретарь райкома Каретников, седой низкорослый мужчина предпенсионного, как и майор, возраста, поджидал сотрудников милиции. В кабинете он был не один, вместе с Душечкиным. Председатель райисполкома, видимо, тоже не случайно присутствовал, приглашен для разговора о непойманном пока Бердникове.

— Вы что же, не раздали снимков Бердникова дружинникам? — спросил, поздоровавшись, секретарь.

— Есть снимки у всех. Да и без снимков его знают. Ошиблись.

— Ошиблись, — с осуждением в голосе сказал Каретников. — Заслуженный художник республики, имел персональные выставки за границей, приехал воспеть родину, а с ним... Пришлось за вас извиняться, объяснять положение.

— Я же сам просил прощения за недоразумение, — сказал Звонарев.

— Обидчивый. Творческие люди — они все обидчивые. Думаю, инцидент исчерпан, подобного не повторится. Но где настоящий Бердников?

— Ищем.

— И как скоро найдете?

Звонарев и Шатохин молчали.

— До вас доходят слухи, вращаетесь среди населения? — спросил Каретников.

— Доходят.

— Значит, понимаете, что этот вооруженный хулиган парализовал жизнь крупного населенного пункта. Выбил из колеи. Один держит в страхе и напряжении десять тысяч. Нормально?

— Шоферы отказываются выезжать в рейсы за пределы села, — сказал Душечкин. — Давайте, говорят, охрану. Или пока не поймаете, не поеду.

— Что прикажете отвечать? — задал вопрос Каретников. — Молоко из отдельных хозяйств не вывозится. Сено незастогованное пропадает, гниет под дождем. Лес... Может, нужна помощь? Дополнительный транспорт? Вездеходы, вертолеты?