— Тридцать семь.

— Лет пятнадцать, однако, не видела его. Как в район уехали. А охотник-то Мишка в отца добрый стал. Глаз меткий. На зверя нюх. Другой год ушел зверь, а его не касается — с добычей. Паспорта не получил еще, — Мария подняла кверху руку и чуть возвысила голос, — стариков обставил. Водку полюбил — несчастье. Водка людей не любит.

— Ну вот, Мария, ты сказала, в худшие годы без добычи не оставался. Места, значит, знал лучше остальных промысловиков? Свои заветные имел?

— Поди-ка имел.

— Тебе они известны?

Мария на этот раз медлила с ответом. Чуть повернувшись, глядела на загудевший нагревающийся самовар.

— Понимаешь, поблизости от Нежмы охотники места хорошо знают. Белых пятен нет. Если пойдет, в самые свои заповедные, — сказал Шатохин.

— Как не понимать, — неторопливо переводя взгляд с самовара на собеседника, ответила Мария. — О Мишке завел разговор — поняла к чему. Избушки, какие Лукьян любил и в секрете держал, я знаю. Не одну, однако. — Опять надолго замолчала, задумалась. — Но не скажу.

— Как же так, Мария? Как понимать тебя? — от неожиданности Шатохин даже приподнялся.

— Погоди, не горячись, Алексей, — остановила старая таежница. — Скажу, ты пойдешь туда. Обязательно ведь пойдешь?

— Конечно.

— Вдруг он там? Помнишь, говорил про медведя, ни разу его не видел?

— Помню.

— Так он хуже медведя теперь, Мишка Бердников. Ты с ним не сладишь. Он на звук без промашки стреляет. Срежет тебя одним выстрелом наповал. И людей, каких с собой поведешь, погубишь. На зверя охотник нужен.

— Что же ты предлагаешь мне делать?

— Ничего. Поздно, не улетишь уже. И погода к дождю опять, однако. Ноги шибко ноют. Покормлю тебя, чаю попьем и отдыхай. По глазам вижу, устал. Не спишь, так?

— Мало.

— А насчет Мишки не волнуйся. Если здесь скрывается, знать будешь. С мужиками сама поговорю. Нынче же. Ты Михееву помог, он тебе поможет. И Карнаухов. Все охотники. Нельзя оставлять его в тайге.

Такого оборота событий Шатохин не ожидал. Он прилетел в Черданск действовать, если потребуется, то сутки напролет, ему же предлагают отдых. Но спорить бесполезно. Мария мнения своего не переменит, на уступки не пойдет. И потом, если уж пообещала помощь, сделает что надо, лучше, чем он.

— Хорошо. Есть не хочу, попью чаю и спать, — сказал. — Только еще с Нежмой связаться надо. У Карнаухова рация?

— Да.

Он хотел вылететь из охотничьего поселка рано утром, договорился насчет вертолета. Однако не удалось. Неспроста Мария говорила про боль в ногах. Погода менялась, совсем испортилась.

Всю ночь шел дождь и утром тоже: небо сплошь обложено тучами. Главное же — ветрено. «Аннушка» при сильном боковом ветре не полетит. Ветер, почти как гроза, для нее опасен. Вертолет тоже не подымется, пока хоть самую малость не разъяснится.

И в восемь, и в девять, и в десять утра дождь не прекратился.

Нервничал — нужно быть в райцентре, столько дел, время идет, а он прохлаждается, сидит-посиживает в чистенькой, застланной самодельными половиками комнате старой охотницы, смотрит в окно.

Тем более нелепым казалось ему его положение, что Мария рано утром появилась на четверть часа и ушла, объяснив:

— По Мишкиным делам.

Опять рассматривал Почетные грамоты на стене с подписью самого Михаила Ивановича Калинина; портрет молодой Марии в простенькой деревянной рамочке.

Наконец не выдержал, накинул поверх формы дождевичок Марии, вышел из избы. Детвора не носилась, как вчера, по улице, взрослых не видать. Непогодь всех загнала под крыши.

Он потоптался на крыльце: куда податься в поселке, где чуть больше двух десятков домов?

Кроме как к реке, некуда.

По тропе в полыни вышел к пологому берегу. Река шумела, несла стремительный поток. Дно хорошо просматривалось, как и в погожий день, но вода при хмари приобрела темный невзрачный оттенок. Зябко от одного вида такой воды. Осень уже всерьез, глубокая.

Все на реке было, как в прошлый приезд. Тот же мостик, те же две неперевернутые лодки на проплешине на соседнем лесистом берегу, будто их и не трогали. И лысая автомобильная шина рядышком с мостком, полувросшая в землю. Единственная перемена — выходящая к берегу дверь склада-магазина была тщательно заделана, зашита толстыми плахами.

«Хоть это догадались сделать», — подумал Шатохин.

Стоять около воды в холодный дождь — не в радость. Но удерживало воспоминание о событиях, связанных с ограблением мехового склада. Как-никак первое его крупное самостоятельное дело.

Долго на ветру и под дождем предаваться воспоминаниям все равно не будешь. Да и неподходящее время. Хорошо, что Акаченок и Лунева в Нежме. Вылетели бы с ним, и дело совсем остановилось бы. Сошел с мосточка и побрел обратно к дому Ольджигиной...

Чуть разнесло облака, ветер стих ближе к полудню. Вскоре появился и долгожданный вертолет.

— Удастся что узнать, просто вызови. Не упоминай зачем, — говорил провожавшей его Марии.

— Нет, буду кричать: приезжай Мишку Бердникова брать, — улыбнулась старая эвенкийка.

— Ну извини. И у нас учат, учат, а такие промашки бывают. Побег этот чем не пример.

Он не спрашивал, как думает старая с больными ногами женщина выведывать: хоронится ли кто в тайге? Лишнее. Раз пообещала, свое выполнит.

Пока Шатохин вынужденно отсиживался в Черданске, в райцентре произошло событие вот какое. Две молодые женщины собирали в окрестностях Нежмы рябину. Больно щедрый урожай ее выдался, чтобы упустить случай запасти впрок на зиму. Даже слухи об опасности выходить из поселка не удержали. Далеко все-таки не отходили, брали ягоду в виду окраинных домов. Возвращались с полными ведрами и вдруг наткнулись на лежавшего вниз лицом в пожухлой траве мужчину, одетого в сапоги и телогрейку. Кепка валялась поодаль, раскинутые руки мужчины были сплошь красными, должно быть, от запекшейся крови. Приблизиться женщины побоялись. Побросали ведра и кинулись в поселок. Из магазина сельпо сообщили дежурному, чтобы милиция срочно выезжала: человека убили. Собственными глазами видели труп.

«Началось!»

Майор Звонарев лично со следственно-оперативной группой помчался к названному месту. Нервничал, незаметно от подчиненных положил одну за другой две таблетки валидола под язык, смотрел на следователя Луневу. У той в глазах застыл немой вопрос: «Кто же эта первая жертва?»

Звонок не был ложным. Действительно в названном женщинами месте ничком лежал мужчина. Достаточно, однако, было приблизиться, склониться над ним, чтобы понять: вовсе это не труп, а пьяный. Колхозный пастух Гурнов, хвативший изрядную дозу «бормотухи».

Недопитая бутылка плодово-ягодного вина торчала из бокового кармана ватника. И руки, показавшиеся женщинам окровавленными, были залиты рубинового цвета вином.

Еле сдерживая себя, — столько пришлось пережить из-за пьянчуги! — Звонарев велел отвезти пастуха в медвытрезвитель.

— Посмотри его послужной список. Если подходит, оформляй в ЛТП, — приказал Зяблову.

Гурнов подходил, можно было и не заглядывать в журнал регистрации клиентов медвытрезвителя. Пил почти ежедневно. И до дому не всегда удавалось ему добрести.

В другое время очередная попойка пастуха и связанный с ней выезд усиленного наряда милиции передавался бы по Нежме со смехом, как случай анекдотический. В данных обстоятельствах, когда все село взвинчено, происшествие это, однако, приобрело неожиданно самый нежелательный оборот. Слухи — и такие, в которые можно было поверить, и самые невероятные — потекли по селу обильно, как ручейки в дождь. Кто-то говорил, что Бердников вовсе и не уходил из села, скрывается в надежном месте и нынче ночью подбросил якобы в милицию список тех, кому отомстит. Кто-то утверждал, будто видел его в сумерках с ружьем в самом центре у Дома культуры. Поговаривали, будто и милиция его боится и не прочь замять дело, повести с ним переговоры, лишь бы он образумился, отказался от своей затеи мстить односельчанам.