Хотя до аэропорта от реки пешком всего ничего, их поджидала милицейская машина, когда Белокрылов подруливал к берегу. Такое внимание! Ну да. Он же теперь представитель крайуправления, совсем забыл.

«При чем здесь это, — одернул себя Шатохин, рассердился, — просто не ждет время.» Майор всегда создавал для подчиненных максимум удобств, чтоб дело не останавливалось ни на секунду из-за мелочей. Несладко сейчас Звонареву приходится. Молчит, но надо полагать, теребят его постоянно, требуют отчеты и информацию и местная власть, и краевое УВД. Его, Шатохина, как ни странно, пока не трогали. Возможно, попросту не могли застать на месте...

Машина вырулила прямо на летное поле, к самолету. Пилоты находились в кабине. Через десяток минут Нежма мелькала уже внизу. Шатохин хотел было полюбоваться в иллюминатор позднеосенней тайгой, но хватило его ненадолго. За ночь не прилег, болтанка укачивала, убаюкивала, и он провалился в сон.

Очнулся от толчка. В иллюминаторе в полутора сотнях метров виднелась пожарная вышка, в сторонке — дом метеопоста. Значит, уже в Черданске. Около Черданска.

Летчики мотор не глушили. Первый пилот выбрался из кабины.

— Летим обратно, погода опять портится. Задержимся, можем надолго здесь застрять, — сквозь шум двигателя услышал Шатохин его слова.

— Ладно, — согласно махнул рукой Шатохин. — Счастливого полета.

Сам открыл люк, спрыгнул на землю, отошел подальше от самолета. Люк закрылся, и «аннушка» покатилась по лугу, вздрагивая на неровностях. Оторвалась от земли, поплыла над макушками ельника.

Проводив взглядом самолет, Шатохин направился к дому. Останавливался, нет ли в нем кого-нибудь с тех пор, как покинули его десантники лесоавиаохраны, — неизвестно, но сейчас дом пустовал. Замок висел на двери.

Шатохин задержался у грубо сколоченного столика, вкопанного в землю. Именно за ним, за этим столиком, когда расследовал кражу мехов и явился к десантникам, застал он Тисленко, чинившего сломанную рацию. Неужели два года минуло? Как быстро время летит. Где-то теперь Тисленко кочует? В прошлом году писал из Тюменской области. Все лето там стояла, что называется, великая сушь, и он со своими парашютистами работал чуть ли не в Приполярье. Шатохин закрутился с делами, не ответил, с тех пор писем больше не приходило. Надо бы написать ему в Сыктывкар.

Он стряхнул нахлынувшие непрошенные воспоминания — не им предаваться прилетел сюда — и зашагал прочь от пожарной вышки, от покинутого добротного лиственничного дома метеопоста к поселку.

Со времени последнего приезда Шатохина ничего в Черданске не прибыло и не убавилось и все-таки поселок изменился.

Шатохин не вдруг сообразил, в чем суть этих перемен. Ну да, тогда поселок был почти безлюдным, казался вымершим, а сейчас, пожалуй, все его население было в сборе. По улице сновала ребятня, мелькали взрослые. Кто на крыльце, кто в огороде, кто у калитки. Мужчины и женщины, оставив дела, с нескрываемым любопытством рассматривали Шатохина. К такому вниманию к новому человеку в отдаленных селениях не привыкать. Здоровался со всеми, ему отвечали и продолжали следить: в какой двор войдет. Его бы и в штатском многие здесь узнали, а он был в форме. Тем сильнее приковывало внимание его появление.

У Михеевского дома чуть задержался. Жена заведующего складом-магазином Анна, он сразу узнал ее, мыла крыльцо. Так увлечена своим занятием, по сторонам не глядит, не замечает никого. Окликнуть? Зачем? Не к ней приехал.

А вот и жилье Марии. Штакетниковая ограда, предназначение которой, как и загородки у каждой избы, — чтобы скотина не объедала в палисаднике зелень, — была в прошлый приезд ветхая, во многих местах поломанная. Теперь же штакетник заменен, выкрашен в голубой цвет. Калитка выделялась прочерченной наискосок красной полоской. И сарай, из которого Мария некогда выводила мотоцикл, подновлен, подкрашен. Неужели все сама сделала? Или помог кто? Сама, наверно. Не приучена докучать людям просьбами.

Дверь не на замке, но это еще не означает, что она дома. Уходит — не запирает. Да и есть ли замок у нее? Старался и не мог вспомнить.

Толкнул калитку, вошел во двор.

— Есть хозяева? — кликнул громко.

В ожидании, пока отзовутся, стоял, упершись ладонями в зубцы штакетника.

— Дома она. Почти не выходит, хворает, — послышалось с соседнего двора.

Говорила женщина. Кажется, это Карнаухова. Верно. Даже имя вспомнил — Зинаида. Сын ее по рации сообщил об ограблении склада-магазина.

Смутившись, что не догадалась первым делом поздороваться, женщина запоздало сказала:

— Добрый день.

— Кто это не выходит? — Дверь распахнулась, и в проеме показалась фигурка Марии Ольджигиной. Одета она была в байковое платье, в овчинную душегрейку; на ногах, как в прошлый раз, лосиные ичиги.

Наверно, оттого, что помнил про больные ноги старой охотницы, Шатохин перво-наперво невольно скользнул взглядом по ичигам. Новенькие, вышитые бисером. Те, прежние, были без украшений, для повседневной носки.

Голос у Марии был недовольный, однако при виде Шатохина сразу изменился; улыбка озарила морщинистое темное лицо.

— О, какие гости пожаловали. Алексей, — с искренней радостью произнесла Ольджигина.

Она почти не изменилась за время, которое не виделись. Разве что и без того сухая фигурка девочки-подростка еще более утончилась.

— Входи, — позвала Мария. Повернулась, пошла в избу.

— Как здоровье, Мария? — спросил первым делом Шатохин, войдя в кухню.

— А, маленько, — махнула рукой старая таежница. — Дела нет, пояса плету. Мать учила. Давно.

На чистом, застеленном узорчатой клеенкой столе лежал широкий кожаный недоделанный пояс. Рядом — иглы и нитки, разноцветные квадратики кожи для нашивок-накладок.

— А я к тебе. И опять за помощью. Может, не в лучший час.

— Садись, — показала Мария на табурет, — чай поставлю.

Самовар стоял на печи. Она подняла с пола полешко, нащепала лучину, налила воды в самовар. Делала все так, словно скрытый от глаз недуг не мучил ее. Не знай Шатохин о болезни, подумал бы, что просто медлительна в движениях.

«Неужели никто ей не помогает? Ведь всю жизнь для людей только и прожила».

— В санаторий бы хорошо тебе, Мария, — не утерпел, сказал вслух.

— А, какой санаторий. У нас есть разные очень лечебные ключи. Мне не помогают, — Мария зажгла щепу, раздула огонь в самоваре, села за стол напротив, сдвинула на край ремешок и заготовки к нему.

— Догадываешься, за какой помощью? — спросил Шатохин.

— Слышала, однако, Мишка от вас сбежал. Из-за этого приехал?

— Да, Мария. Без помощи охотников не обойтись. От тебя скрывать не буду. Малокалиберка у него и двухстволка. Патронов запас.

— И это слышала. Говорили, однако, часового он по голове ударил, автомат забрал. Врут?

Шатохин невольно улыбнулся. Вон как слухи переиначивают истинное положение.

— Нет, Мария, никого он не ударял, а оружие свое из дому взял. Озлоблен сильно, бед натворить может непоправимых.

— Плохой человек Мишка. В тюрьме сидел. Опозорил память отца на весь округ.

— Знаешь его?

— Виделись. Подрос, при Лукьяне был. А Лукьяна до сорок первого узнала. Крепкий мужик, охотник. Поди, много лучше меня охотник был. Война началась, он в тайге был, смолу гнал. Там какое радио, кто скажет? В конце лета вернулся, говорит, на фронт иду. Военком не отпускает, пушнину велит добывать, много пушнины. Разрешение оставаться есть. Как называется? Слово громкое шибко, забыла, — посмотрела на Шатохина.

— Бронь, — подсказал он.

— Бронь, — подтвердила Мария. — А он — нас собирали, чтоб пушнину лучше добывали, — у военкома коробок спичек забрал, спичку зажег, угольком крест-накрест прочертил на коробке. Потом на сто шагов отнес коробок, винтовку снял и ударил. Принесли коробок — точно в центре дырка. «Видишь, — военкому говорит, — если всем, кто так стреляет, бронь выйдет, кто немца бить станет?» Военком все равно не пускает. Лукьян тогда не спорил с ним. Сколотил плот, лодку жене, Марфе, оставил для хозяйства, и уплыл на плоту. Девяносто зарубок, даже больше, на винтовке сделал. Дальше из пушки стрелять перевели, не знаю почему... Мишка после войны родился. Сейчас ему сколько лет?