— Он.

— Разрешение на отстрел птиц летом у меня брал. Заказ от музея показывал. Мрачный мужик.

Нужно было переговорить с Акаченком наедине, сделать распоряжения. Попросить присутствовавших выйти на минутку-другую — неудобно. Распрощаться тоже нельзя, к ним еще дело. В Виссарионов бор по всей вероятности нужно съездить, кто-то проводить должен.

— Посидите пока, — сказал Шатохин, вставая. — Мы со старшим лейтенантом к Звонареву.

Не обманывал. И со Звонаревым нужно было проконсультироваться.

Виссарионов бор, названный так по имени жившего там еще в середине прошлого века ссыльного грузина, находился в восьмидесяти километрах на северо-запад от райцентра. Попасть туда по суше невозможно, кроме как по известной лишь Бердникову и Паршину тропе в трясинистом, вздрагивающем, как сетка батута, болоте, только моторкой. Сперва плыть полпути по речке Райге, потом по ее правому притоку Чагисейке до того места, где надежно, как баррикада, путь преграждали сплошные завалы из коряг, сучьев и оставшихся от молевого сплава затонувших и полузатонувших бревен. Потом еще с километр продираться пешком от берега, орудуя топором, по кустистому чащобнику. Труднопроходимый, он сменялся смешанным разреженным лесом, а за ним, в перспективе, выступал на гривах светлый и высокий сосновый бор.

Можно было, правда, проделать путь по-иному. Самолетом улететь на Шаламовку (вертолетчики предупредили, что завтра раньше второй половины дня дать машину не смогут), а оттуда, тоже по реке, только по другой и вниз по течению, сплавиться почти до самого бора. Там, однако, вместо чащобника, преодолевать болото. Не топкое, но и не совсем безопасное. Трудности, прикинуть, в итоге одинаковые. Разница — что на втором маршруте нужно привлекать авиаторов. А с этим лучше повременить: кто знает, сколько раз еще придется прибегать к их помощи.

В бор Шатохин решил ехать сам. Проводить его Паршин не мог, больше часа на ногах стоять трудно, охотоведы спешно отправлялись в рейд, осень для них — пора горячая. Согласие на роль проводника дал Белокрылов. Вознаграждения он себе не испрашивал, одним-единственным условием поставил: горючее пусть выделят казенное. Дорогое оно нынче. И даже не в дороговизне дело, доставать трудно в личное пользование.

Угрюмоватый, молчаливый — дерево легче разговорить, как подумал Шатохин после нескольких неудачных попыток завязать разговор, — Белокрылов тем не менее располагал к себе. Молчаливость — черта вовсе не порочная. Хуже, если бы проводник попался словоохотливый, балагур, да неумелый. Случалось Шатохину сталкиваться с подобным. А Белокрылов обязанности свои выполнял четко, сноровисто. Рулил так, что ни разу не задел попадавшиеся во множестве топляки, на берегу без передышки орудовал топором в хитросплетении кустов. Шатохину даже неловко было, когда пробивались через кустарник, что он почти вдвое моложе спутника и идет праздно, налегке. И пытаться подменить Белокрылова бесполезно, не согласится. Он знал и не предлагал.

Молча миновали смешанный лес, поднялись на гриву и оказались в чистом, почти без валежника и подлеска бору.

Пожухлая октябрьская трава на песчаной почве невысокая, и в ней пунктирами проступали тропки и ездовые узкие колеи, как свидетельство, что бор в прежние времена, десятилетия назад, был обитаем. Побуревшие обломки нарт валялись под одним из сосновых стволов, неподалеку — жердочки развалившегося полусгнившего чума.

— Передохнем, однако, — сказал Белокрылов, втыкая в ствол топор и садясь на остатки нарт. Они чуть хрустнули, но выдержали грузноватое тело охотника.

Шатохин не махал топором, не устал. Садиться не хотелось. С интересом оглядывался. Знал: при кочевьях эвенки выбирали для стоянок вот такие чистые сухие боры на возвышенностях. Судя по утоптанности, они с Белокрыловым находились на одной из самых бойких в прошлом стоянок.

— Виссарионова изба сохранилась? — спросил Шатохин.

— Нет его избы, — не сразу ответил Белокрылов. Сочтя, очевидно, ответ неполным, прибавил: — Как эвенк жил.

Да, обширной информацией не разживешься, Шатохин про себя улыбнулся. Хотя исчерпывающе сказано. Имеешь представление о жизни и быте эвенков, и жизнь грузина Виссариона представить просто.

— До Кудимова далеко отсюда?

— Километра два, однако. На солнце прямо. — Махнул рукой, указал направление пожилой промысловик.

Близко. Если вздымщик на месте, через четверть часа встретятся с ним. Провожатому, пожалуй, лучше не ходить. Чего доброго, подумает Кудимов, что с телохранителем к нему явился. Да если и не подумает, один на один толковать удобнее.

— Посидите тут, отдохните, я один схожу, — сказал.

Белокрылов пожал плечами: дескать, как угодно.

— Так ждите, — сказал Шатохин и зашагал в указанную проводником сторону.

Изменчивая погода улучшилась, появилось солнце. Нежаркие, невысокие лучи горели ярко. В их свете мачтовые сосны выглядели по-особому красиво. Кирпично отсвечивали стволы, мягко сочнела хвойная зелень. И весь бор — чистый, стройный, выстланный брусничником, — сверкал по-юному свежо. Находись бор поблизости от города, его оберегали бы, превратили в парковую зону. А здесь, в такой глуши, кто заинтересован в его существовании? Участь бора решена окончательно. Чем ближе к избушке Кудимова, тем чаще, почти на каждом дереве, мелькали насечки-елочки; стволы снизу окорены. Вздымка, сбор живицы проводится, когда массив планируется под сруб. Не нынче, так на следующий год Шаламовский леспромхоз организует здесь вахту и останутся от красот Виссарионова бора одни пеньки. Бор в таком месте, что пять-шесть охотников и ощутят, заметят потерю, а все же его жаль... Лучше бы сберечь.

Избушка сборщика живицы завиднелась среди стволов за полкилометра. Рядом с ней бочки. Целая батарея бочек — и поставленных на дно, и валявшихся на боку. При виде своей цели Шатохин невольно убыстрил шаг.

Дверь избушки распахнута настежь, подвязана, чтоб не колыхалась от дуновений ветерка, веревкой к бревенчатой стене.

— Есть кто-нибудь? — приближаясь, спросил Шатохин нарочито громко, хотя ясно было, что хозяин на месте: сизоватый табачный дымок вился в темном проеме двери.

Внутри избушки что-то глухо стукнуло. В дверях показалась фигура мужчины. Бородатый, заросший черными с сединой на висках волосами, одетый в видавший виды свитер с закатанными по локоть рукавами и ватные штаны мужчина вопросительно смотрел на Шатохина. Никакого желания выходить за порог навстречу гостю хозяин избушки не выказывал. Спрашивать, по какой нужде к нему пожаловали, тоже не собирался.

Да, выглядел Кудимов самым настоящим таежником. Если бы Шатохин забрел сюда случайно, не представлял, с кем имеет дело, понятия не имел о прошлом и о возрасте вздымщика, он бы, пожалуй, затруднился определить все это. Кержак да кержак перед ним. Взгляд слишком умный, проницательный для человека простецкого? Ну, это, может, кажется. От того, что имеет полную справку о Кудимове. Тертый калач. Трудно с ним будет. Но не в молчанку же пришел играть.

— Может, пригласите войти? — спросил. — Обувь чистая, не наслежу.

Последние слова, произнесенные шутливым тоном, возможно, оказались и не очень удачными, но именно они помогли достигнуть, чего хотел. Кудимов отстранился, жестом пригласил входить.

Прежде чем переступить порог, Шатохин отрекомендовался. Назвал пока только фамилию.

— Кудимов, — в тон ему сдержанно представился вздымщик.

Что сразу бросалось в глаза в избушке — полки во всю стену от пола до потолка, и на них — чучела птиц. Разных. От мелких — дятлов, кедровок и до крупных — копылух, тетерок, сов. Птицы были помещены на сучьях-подставках в различных позах. И позы эти, Шатохин уловил, были схвачены удивительно верно, от чего птицы казались живыми. Фальшивым выглядело само скопление всех видов птиц. В реальности собрать такую стаю невозможно. Автор и не старался утверждать это, просто не хватало места расставить как нужно.