— Как не больше, — сказал Балин. — Ты лично, Петр Флегонтович, десяток своими руками срубил.

— Ну, так за всю жизнь не так и много, — ответил Паршин.

— А зачем десяток? — поинтересовался Шатохин.

— Разные причины. Охота не заладилась, переметнуться надо. Много незанятых участков. Белка, к примеру, уйдет за полтысячи километров, она часто уходит в бескормицу в урожайные места, как ее там без крыши над головой добывать? Много причин. Не о том сейчас. Мы, — кивнул на Белокрылова, — чем могли, помогли. И у других поспрашивали. Но путного не жди от этого. Просторы шибко большие. И лучше Лукьяна Бердникова никто тайги не знал. И сын тайгу, как свою пятерню, изучил. Ходил с батькой, считай, с десяти лет. Лукьян хотел из него доброго промысловика воспитать. Не вышло. То есть, промысловик-то получился, — поправился старый охотник, — возьмется ежели, любого в добыче обставит. А человека путного не сбылось. Я без хвальбы скажу, отмотал в тайге о-ей, каждому дай бог, но до Мишкиного мне не дотянуть. Знаток.

— Что же делать, по-вашему? Сидеть сложа руки? — спросил Шатохин.

— Делать? — Паршин положил свои крупные руки на карту, испещренную пометками. — Ну, я тебе, паря, откровенно скажу, не обижайся. Хоть ты и университет, слыхали, кончил, как мой внук, грамотный-ученый, а вот с Веркой я на твоем месте не стал бы встречаться. Это так, забава. Коль время девать некуда. Знает не знает, где Мишка хоронится, Мишку она не выдаст. Сколько они живут вместе — все у них неважно, но, — Паршин многозначительно поднял указательный палец вверх, — любовь у них. Как втюрилась в него Верка, косички еще носила, босиком бегала, так с той поры хоть битого, хоть немытого, каким уж ни заявится, принимает. Так что смысла нет свиданькаться с ней. Самые раздушевные беседы без толку.

Да, вот что значит село: никого не оповещали о коротком визите к Бердниковой, а уж известно, что не просто в больницу ездили, а к ней именно. Ну да не важно, тайны из этого ни он, ни Лунева не делали.

— Предположим, она не знает. Тогда кто? — спросил Шатохин. — Не может же так быть, чтобы ушел и для поддержания связи никого не имел в виду?

— Серьезный вопрос, — ответил после раздумья Паршин. — Как бы не соврать, Колька Касьянов знает. Как ты думаешь, Семен? — обратился к Белокрылову.

Тот медлительно согласно наклонил голову.

— Но он не скажет, — Паршин убрал руки с карты. — Вы Гришку Мулла недавно забрали. А он Касьянову родич какой-то.

— Не какой-то, брат сродный[4], — уточнил Белокрылов.

— Точно, сродный. Марья-то, сестра Гришкиной матери, первый раз замужем за Касьяновым, за Колькиным отцом, была. Память слабнуть стала, как забыл такое. Колька с тех пор на вас зуб имеет из-за Гришки. У самого кишка тонка для мести, а Мишкиными руками может и попытаться. Мишка ведь вам обещал расправиться.

— И все же, не могли Бердниковы по всему району охотиться. Наверняка были излюбленные места?

— Были, — согласился Паршин. — Только мне про них мало известно. Лукьян лет за пятнадцать до кончины в райцентр перебрался из Коломинских Грив. Лучше всего тебе у Ольджигиной спросить. У них с довоенных времен соревнование в охоте шло. То Лукьян первый, то Мария. Знаешь Ольджигину?

— Знаком, — ответил Шатохин. — Замечательная женщина. Кормилицей ее зовут еще.

— Вот-вот. С ней поговори, она порасскажет, — Паршин ненадолго умолк. — Оповестили бы сразу, что Мишка у Шалинды бросил Андрюху Кульменева и этого приезжего, тогда бы Мишку и искать не пришлось бы.

— То есть? — Шатохин посмотрел с удивлением.

— Без всяких то есть. Не случайно он именно к этому озеру вышел.

— Почему?

— На Виссарионов бор нацелился.

— На Виссарионов бор? — переспросил Шатохин с сомнением. Взглянул на карту, на Паршина. — Почему так считаете? И каким образом попадет туда? В промежутке Комариные болота. Непроходимые.

— Как для кого. Лукьян, покойник, напрямки ходил в бор от Шалинды. Я и сам тропу знаю, только ходок из меня теперь никакой. Да и мог бы — смысл какой вести? Доказывать, что пробраться можно? Что прошел Мишка?

Паршин долго-долго смотрел на карту, взял остро заточенный карандаш, обвел озеро.

— Больше куда от него идти? — сказал в раздумье, словно сверялся с собственными мыслями. — На Мендыгинские все равно что в тупик забраться, по проселкам на бетонку — так не дурак, соображает, поджидать будут. А от Виссарионова бора все ветра попутные. Хоть на Инновару, в самую глушь, хоть на юг, хоть к якутам.

— Значит, вам не говорили про Шалинду? — спросил Шатохин.

— Юра в машине только сказал, — кивнул охотник на Акаченка. — Сказали б прежде, неужто не пришел бы? На ходку через болото день потратить нужно, не менее. Отдых после такой ходки требуется. Там бы, в Виссарионовом бору, и накрыли его. А сейчас... — Паршин карандашом провел линии в разные стороны, дескать, вот его направление сейчас.

Шатохин переглянулся с Акаченком. Оповестить охотников, что бежавшие из изолятора разделились у озера Шалинда, разузнать, куда, по их мнению, Бердников мог направиться, отделавшись от дружков, было поручено Зяблову. Поручено немедленно после допроса первого обнаруженного беглеца.

— И с вами не было разговора? — обратился к Белокрылову.

— Вечером, перед сном уж. Я не мог ответить, не знал.

Вот как сработал капитан! Спустя рукава. Одного вообще обогнул. Видимо, потому что Паршин последние пять лет не охотился; к другому заявился что называется вразвалочку. Нет, так не годится работать. Зарывается капитан. За такую, с позволения сказать, службу ответственность нести должен. Жалел его, в ведении Зяблова изолятор, считал, ну, проглядел, не додумал, не досмотрел с потолком, что не заделан как следует. А тут, оказывается, не просто недогляд. Халатность, лень, недопонимание обстановки. Как бы там ни было, за такие промахи Зяблов должен отвечать. Он не один, люди в его подчинении. Придется писать рапорт майору. Не хотелось бы в последние перед отъездом дни, а придется.

— Значит, считаете, от озера через болото махнул в Виссарионов бор? — Шатохин попеременно посмотрел на сидевших рядом охотников.

Белокрылов промолчал, Паршин ответил уверенно:

— Да.

— Бор обитаемый? Живет там кто-нибудь?

Охотники понятия не имели.

— Сезонники там работали, четыре человека. Все лето подсочкой занимались, — сказал Балин. — Слышал, уехали. Точно не скажу.

— Долгушин наверняка ответит, — сказал Акаченок.

— Да-да, позови-ка его.

Старший участковый вместе с несколькими попеременно дежурившими дружинниками ночевал последние дни в райотделе. В любую минуту мог потребоваться, потому и не отлучался домой. Впрочем, и начальник райотдела, и Шатохин, и Акаченок забыли дорогу домой.

Долгушин явился как по тревоге, почти тотчас. Заметно, что всего полминуты назад еще видел сны. Спал, не раздеваясь, форма помята; на ходу торопливо разглаживал складки, приглаживал волосы.

— Надо уточнить, кто в Виссарионовом бору живет, — сказал Шатохин.

— В бору? — собираясь с мыслями, переспросил Долгушин. — От леспромхоза работали двое латышей. Неделю назад рассчитались, теперь уж на родине поди. Порядочные мужики, на заработки приезжали, по оргнабору. Фамилии могу назвать, — участковый вынул записную книжку из кармана.

— Не надо фамилий, если точно нет этих людей, — остановил Шатохин. — Больше никого?

— Кудимов. Тоже на подсочке. Тот один. Пока не было разговора, чтобы укатил.

— Кудимов? Знакомое что-то, — Шатохин вопросительно посмотрел на участкового.

Тот кинул взгляд на находившихся в кабинете «чужих» — промысловиков и охотоведов. Как бы прикидывал, стоит ли при них объяснять.

— По сто семьдесят третьей отбывал до прошлого года. Пока не торопится покидать нас.

— Нормально?

— Что, ведет себя? Перед кем бы он там ненормально. От всех обособился.

— Это который чучела делает? — спросил участкового Балин.