Шатохин с досадой — да помолчи ты! — сжал руку оперуполномоченному .

— Ты?! — с неподдельным удивлением спросил Малыгин.

Ему не нужно было играть роль. До сих пор происходящее казалось ему игрой в сыщиков-разбойников, и он искренне был поражен, что получилось, как рассчитывали сотрудники уголовного розыска, что визитер пожаловал именно к нему.

— Я, Васька, открой. Света не зажигай, — предупредил голос из-за окна.

— Сейчас.

Малыгин прошел к двери, откинул с дужки крючок. Нежданный гость уже успел переместиться ко входу в избу, шагнул через порог.

Шатохин в темноте неслышно скользнул вдоль стены, встал на пороге, преградил путь к отступлению. Катасонов щелкнул выключателем.

Вышедшие из-за печки Акаченок и Долгушин стояли, готовые к действию. Ждали, как поведет себя угодивший в ловушку Кульменев. Он только щурился от яркого света. Даже не шевельнулся, мгновенно уяснив: пытаться улизнуть бесполезно.

Содержимое карманов Кульменева состояло из одного-единственного сухаря. Поневоле с таким «богатством» будешь держаться, как не умеющий плавать за спасательный круг, за родные места. Шатохин взглянул на подмоченный сухарь и приказал участковому выкинуть его.

На допросе в райотделе Кульменев отвечал на вопросы кратко, по существу.

Остававшаяся слабая надежда с его помощью выйти на первого номера, как называл Бердникова начальник милиции, улетучилась. Кульменев мог подтвердить лишь известное: да, расстались у озера Шалинда. Бердников скрылся среди деревьев — и все. Куда, зачем подался — не доложил. Знал бы загодя он, Кульменев, что все так выйдет, сидел бы лучше себе, не рыпался. Уж лучше суду довериться, чем связываться с такими, как Бердников.

Ругнув крепким словцом организатора побега, он переключился на жену, на тещу. Тут уж красноречие проявилось — выплеснулось в полной мере. Говорил быстро, кривя губы: если бы не они, не быть бы стычке с дружинниками. И бегать бы не пришлось.

Шатохин выслушивал многословную злобную тираду. Накипело у мужика.

В чем-то прав был этот заросший щетиной, с заскорузлым лицом и грязными руками мужчина в промокшей рваной одежде. Шатохин изучил взаимоотношения Кульменева с семьей, самого его. Вспыльчивый, заводится с пол-оборота — вся его беда. Жена и теща знают слабую струнку: нет чтобы пригасить, сгладить ссору в самом начале, наоборот, подкручивают, доводят до кипения мужа-зятя. Обычную размолвку превращают в распрю. В первый раз угодил за решетку с их благословения, и теперь матушка с дочкой подлили масла в огонь. Объективности ради, не было нужды зазывать дружинников. И участковый того же мнения об отношениях в семье Кульменева. Теща из староверческой семьи, в зятья хотела другого, не может смириться. Дочь, хоть и не верующая, у нее на поводу идет.

«Стоило ли возвращаться в такую семью после отбытия первого срока», — подумал Шатохин.

— Уведите, — приказал, кивнув на Кульменева. — Вместе с первым не посадите, — предупредил конвойного.

Итак, Тарасов и Кульменев возвращены. В общей раскладке две трети, считай, сделано. Однако это если в общей. А не формально, что подвинулось? Взяли тех, кто и сам бы, помучившись-помаявшись, пожалуй, вернулся добровольно, с повинной.

— Понимаешь, ни-че-ro не сделано, — говорил Шатохин Акаченку. — Барашки в загоне, хищник на воле.

— Зря ты так, — возразил Акаченок. — Такие барашки имеют иногда свойство озлобляться. Тоже бы в озлоблении плеснули свой ковш на каменку.

— Ладно, комплименты себе не будем говорить, — Шатохин взглянул на часы: половина третьего ночи; потянулся к трубке. — Я позвоню Балину и Ходаковскому, а ты съезди за Белокрыловым и Паршиным. У них нет телефонов, да и неудобно стариков пешком гонять среди ночи, когда машина есть.

Балин и Ходаковский были охотоведами. Первый — старшим, второй — участковым. Ровесники, обоим по двадцать пять лет, оба закончили факультет охотоведения в Иркутском сельхозинституте. Парни хладнокровные, выдержанные, крепкие. За эти качества Шатохин ценил и уважал их.

Вчера утром Шатохин просил нанести на крупномасштабную охотоведческую карту все до единого известные охотничьи домики, скиты, тупики, заброшенные дороги, просто удобные для переходов места. Учитывал, охотоведы не местные, как ни хорошо изучили за два года работы свои угодья, досконально знать их не могут: все-таки шесть с половиной миллионов гектаров. Потому попросил самых знающих и бывалых охотников-промысловиков Белокрылова и Паршина подключиться к работе. Что одни упустят по неведению, другие дополнят.

Договаривались встретиться вечером, но вечер целиком был потрачен на Кульменева. Сейчас, когда остался на свободе один Бердников и все, все внимание ему, в карте самая острая нужда.

Охотоведы пришли первыми очень скоро, они жили в считанных минутах ходьбы от райотдела милиции. Несмотря на ночное время, лица не заспанные, свежие. Вставать в любое время суток — ночь-полночь — и мчаться, куда требуется, привыкли.

Балин вынул из планшетки и расстелил во весь стол карту Нежемского коопзверопромхоза. «Центросоюз СССР. Главкооппушнина» — стояло на ней в верхнем правом углу. Рядом с этой пометкой был выбит индивидуальный инвентарный номер карты — 003706.

Разноцветные треугольники, квадратики, крестики, кружочки густо-густо пестрели на ней.

— Квадратики — базовые охотничьи избушки, треугольники — переходные, — принялся пояснять Балин, поглаживая при этом узкие черные усики на продолговатом с тонкими чертами лице. — Крестики — скиты, их пять в районе. А кружки — это вздымщиков жилье, смолу для леспромхоза заготавливают.

Кто такие вздымщики, или как их иначе называют — химподсочники, из-за того, что для ускорения выхода смолы пользуются серной кислотой, Шатохин знал.

— Базовых — пятьдесят шесть избушек нам известно. Семнадцать охотники дополнили. Переходных — сто двадцать. В среднем на одну основную две «переходки», где отдохнуть, обсушиться можно, ставят.

— Это заброшенные деревни? — указал Шатохин на кучные группки квадратиков.

— Да, все сохранившиеся дома нанесены. Балки́ леспромхозовских вахт — тоже наперечет.

— Во Фроловке пять домов уцелело, а у вас четыре, — заметил Шатохин, невольно первым делом сосредоточив внимание на знакомом поселке.

— Было. Один сгорел в июле.

— Мм, ясно... А чурка что означает? — приметил изображение положенного плашмя короткого бревешка на ножках. — Идол какой-нибудь?

— Самогонный аппарат. Не знали, как обозначить. В березовом колке на гриве наткнулся на него, — сказал Ходаковский. — Чей — неизвестно. Но, думаю, ярцевские кержаки гонят. Не сами пьют — для дела, на угощение. Больше некому гнать, в той стороне одна дорога — на Ярцевку. Землянка там есть. В ней канистры, мешки из-под сахара нашел, дрожжей немного, логушки. Дров наготовлено, как на полярную зимовку. Аппарат на наших угодьях, Ярцевка — к соседнему району относится. В тамошнюю милицию сообщил. Так и неизвестно, как они отреагировали. Два с лишним месяца жду, ничего не...

Молодой охотинспектор прервался на полуслове, оглянулся на скрип открываемой двери.

Акаченок вместе с поднятыми им из постелей, привезенными промысловиками Паршиным и Белокрыловым вошел в кабинет. Старые охотники в выцветших, видавших виды дождевиках поверх фуфаек. Ночи уже холодные, к зазимью дело движется. Да почти зазимье уже.

— Раздевайтесь, — предложил Шатохин, поднимаясь из-за стола навстречу.

Охотники с неторопливой обстоятельностью сняли дождевики, фуфайки, сели к столу.

— Думаешь, с ее помощью найдешь? — сказал Паршин, кивнув на карту. — Сложное ты это дело с избушками затеял. Не сыскать по ним. Тем более Мишку. Столько домишек на сотни верст пораскидано — никто в точности не знает, никто не считал.

— По одной Чагисейке — по берегу и вглубь — два десятка, — скупо вставил Белокрылов.

— Да, а по Райге, по Карбату, по Большой и Малой Утке, у озер. Перечислять, так язык устанет, — Паршин махнул рукой. — Все зимовья собрать в кучу — нужно с каждым охотником встретиться. Пятьдесят только штатных охотников в районе, у каждого избушки по три.