Малыгинский двор, по старому сибирскому обычаю, был крытым. Тесовая крыша соединяла дом с ближними пристройками. Поленницы заготовленных в изобилии на зиму дров, как стены, загораживали зазоры между сараями и стайкой. Двор был чисто выметен. Все его замкнутое пространство освещала трехсотсвечовая лампочка, подвешенная у крыльца. Уютно, светло, тихо. Не то что на улице, где посвистывает холодный ветер да накрапывает дождь.

Хозяин, коренастый, одетый в рубашку с закатанными рукавами и в поношенные брюки, стоял у верстака, столярил. В ловких руках мелькал рубанок. Он, казалось, не касался обстругиваемой доски, однако после каждого взмаха на землю летели стружки, закрученные в мелкие-мелкие спирали.

Малыгин так был увлечен своим занятием, что сразу и не заметил появления во дворе посторонних. Впрочем, и вошли тихо. Пока вдвоем — Шатохин с Долгушиным.

— Добрый вечер, хозяин, — сказал Долгушин.

Сотрудников милиции тракторист, конечно же, знал. Не так уж велик райцентр, чтобы постоянному жителю не знать. Ни тени тревоги не промелькнуло на его лице. Скорее даже, пожалуй, досада, что пришли нежданные гости, отрывают от дела. Машинально еще раз провел рубанком по доске, стряхнул прилипшую к рубашке на груди стружку, откликнулся:

— Добрый.

— Не ждешь гостей? — участковый, а вместе с ним Шатохин подошли ближе.

— Нет вроде. Но раз пришли...

— По делу, Василий.

— Да уж думаю. По такой-то погоде. В дом пойдем?

По поведению Малыгина, по первым фразам не похоже, чтобы он укрывал кого-то в доме. Может, все-таки ошибка? С какой стати Малыгину обеспечивать пристанище разыскиваемому милицией? Работящий, непьющий, с законом всегда в ладу жил. Хотя, кто знает: точки соприкосновения с Кульменевым могут обнаружиться самые неожиданные. Особенно проверять некогда было. А вообще не похож.

— Побудем пока здесь, — сказал Шатохин. Вынул из кармана фотографию, показал трактористу: — Знакомы?

— Конечно. Андрей Кульменев. Вон вы зачем. А я-то подумал...

— Что подумали?

— Да, — махнул рукой Малыгин. — Пацаны мотоцикл угоняли. Гаишники их задержали, думал, из-за этого. А вы вот зачем.

— Давно Кульменева видели?

— За неделю примерно, как он с дружинниками подрался.

— Отношения у вас какие с ним?

— Нормальные. Хорошие, можно сказать. А что, раз сидел, значит, сторониться его должен?

— Никто не говорит. Не из-за того, что в добрых отношениях состояли, к вам пришли. Кульменев, по нашим данным, в тайгу не пошел, рассчитывает на вашу помощь.

— Мало ли на что он рассчитывает. Я при чем? Скажет, что я ему подрядился помогать бомбу делать, тоже придете? — В голосе Малыгина послышалась обида.

— Не надо лезть в бутылку. Никто тебя не обвиняет ни в чем, — сказал Долгушин.

— Я и не лезу. Просто чушь какая-то. Кто вас надоумил? Забот у меня других нет, как Кульменева прятать.

Затевать долгий разговор неуместно. Тьма, на улицах ни души. Кто знает, Кульменев может не выдержать, огородами пробраться хоть сейчас к дому «надежного приятеля». Вряд ли, конечно, однако и к этому надо быть готовым.

— Пусть будет по-вашему, — сказал Шатохин. — У вас наверняка в работе ошибки бывают? Считайте, если не придет, мы ошиблись.

Слова эти подействовали на Малыгина. Он смягчился, спросил:

— Ну, и что я должен делать?

— Явится — наша забота, — ответил Долгушин.

Шатохин жестом попросил участкового не вмешиваться.

— А что собирались делать после того, как обстрогали бы доску?

— Ничего, — пожал плечами Малыгин. — Один остался, вроде и дела кончились. Спать скоро пора. Телевизор посмотрел бы, после программы «Время» кино.

— Со светом смотрите?

— Нет.

— А хорошо бы со светом. И еще, у экрана сидеть, заниматься чем-нибудь. Есть дело?

— Сапог резиновый вчера порвал на носке, заклеить нужно, — Малыгин вопросительно посмотрел на оперативника: годится, мол, или нет?

— Вот-вот. А нам место найдите, чтоб из окна заметить нельзя было. И пожалуйста, так ведите себя, будто совсем один в избе. Сможете?

— Чего не смочь, запросто. Только зря все это. Поймите: не собираюсь я выкручиваться. Ну какой я ему особый друг? На курсах три месяца вместе учились, за калиной однажды ездили, на рыбалку. Поближе есть у него друзья.

Отворилась дощатая дверь, соединяющая двор с огородом, и во дворе появились Акаченок и Катасонов. Тракторист посмотрел на них, ничего не сказал.

— Это с нами, — объяснил хозяину Шатохин. — Так пойдемте в избу. Спать в будние дни обычно во сколько ложитесь?

— В одиннадцать примерно. Как кончается кино.

— Тогда и свет выключите. Пойдемте.

— Цирк прямо, — Малыгин с усмешкой мотнул головой, поднялся на крыльцо и первым вошел в избу.

Шатохин с Катасоновым расположились справа от двери, за цветастой занавеской на лавочке у рукомойника, Акаченок с участковым — в промежутке между стеной и русской печью на табуретках. Из своего укрытия они могли, не рискуя быть замеченными с улицы, смотреть телевизор.

— Нам лучше, — сказал Долгушин. — С большим комфортом устроились.

— Разговоры! — тихо, но властно оборвал Шатохин.

В застиранной линялой занавеске была крошечная дырочка. Изредка в нее он поглядывал на хозяина избы. Тот играл свою роль добросовестно, правдоподобно. Положил табуретку на бочок, тщательно, с медлительностью никуда не спешащего человека, наждачной шкуркой зачищал порванный носок сапога, готовил латку, клей. Не забывал при этом глядеть и на экран.

Телевизор был включен на среднюю громкость. Отдельные фразы были слышны. По ним можно понять: фильм о любви. Шатохин не вслушивался, не до кино. Волновало: верный расчет сделан или нет? Если ошиблись, сложнее окажется взять Кульменева. Да если и точно угадано, он ведь может заявиться не нынче, а завтра. Или послезавтра. Вполне может. Что тогда? Самим сидеть здесь двое суток невозможно. Никак невозможно. Стянуть основные силы на Кульменеве — слишком велика роскошь. Он пешка по сравнению с третьим беглецом, с Бердниковым, след которого потерян у озера Шалинда. Да, хлопот, как воды в половодье, прибудет, если не объявится.

Пахло земляничным мылом. Шатохину запах этот был приятен. Сам пользовался земляничным. Однако сейчас, в минуты напряжения, аромат вызывал легкое раздражение.

Фильм кончился. Дикторша объявила программу завтрашних передач.

Малыгин выключил телевизор, убрал с середины комнаты табуретку, с сапогом в руках пришел за занавеску.

— Ну вот, — сказал тихо, — фильм посмотрел, заодно обувку заклеил. Спасибо, подсказали. Без вас не скоро бы собрался... Руки вымою.

— Мойте и гасите свет, укладывайтесь.

— Радио включить?

— Не нужно...

В темноте слышалось поскрипывание панцирной сетки. Хозяин дома ворочался в кровати, выбирал удобную позу.

Поскрипывание скоро прекратилось. Батареечный будильник «Янтарь» в наступившей полной тишине мерно, чуть различимо выстукивал секунды. Сколько он их отме́ряет, этих секунд? Минут, часов? Долго ли заставит Кульменев томиться?

Не переговаривались даже шепотом, но — Шатохин был уверен — каждый, за исключением, возможно, хозяина, думал именно об этом.

Катасоновские наручные часы с сигналом. Сигнал — на полночь. Катасонов тренировался в беге, жил по режиму, насколько это удавалось, и полночь для него — время отхода ко сну. Едва успели часы начать свою трель, показавшуюся в тиши оглушительной, едва Катасонов выключил сигнал, как за окном раздался настораживающий шорох. Молодой оперативник тронул Шатохина за плечо.

Шатохин уловил его и без предупреждения. И от Малыгина не ускользнуло. Сетка кровати скрипнула.

Шорох повторился, будто кто скребнул по подоконнику снаружи. Следом раздался легкий стук в окно.

Малыгин поднялся, босиком протопал к окну.

— Кто там? — спросил.

— Открой, Васька, свои, — послышалось за окном.

— Он, товарищ капитан. Точно он. Я его голос знаю, — возбужденно зашептал Катасонов.